— Он — художник. — Она даже сейчас могла представить себе его картины. Абстрактные и тревожные, как ей казалось, и совсем не в её стиле.

— Нет, я почти уверен, что он играл на пианино.

Девушка закатила глаза. Ему нравилось притворяться, что он в чём-то прав, и выводить её, девятнадцатилетнюю, из себя. Нынешняя Леннон вздохнула.

— Твоё чувство юмора должно было стать лучше, — сказала она. — Я на это рассчитывала.

Он рассмеялся.

— Нет, не стало бы. И нет, ты не рассчитывала. Но, между прочим, у меня всё ещё есть чувство юмора.

— Ты мёртв, Тан.

— Как скажешь, Пикассо. — Он снова улыбнулся. — Но ты многого не знаешь.

— Например? — Она повернулась на звук ещё одного предмета, который пододвигали к двери. Позже она узнала, что именно они использовали, но сейчас не могла вспомнить. Да это было и неважно.

Леннон наконец-то нашла в себе мужество встать и наблюдала, как её охваченная паникой, испуганная, заплаканная версия «я» осторожно отодвинулась от Таннера, а затем встала, безрезультатно толкая дверь. Она подошла к ней и взяла её за руку. Девушка испуганно подняла глаза, моргая, когда Леннон оттащила её от двери. Они снова сели на пол, и Леннон обняла девушку и притянула к себе, а сенбернар пристроился с другой стороны, согревая её озябшую кожу. Было так холодно. Так безнадёжно и безутешно. Так наполнено неописуемым горем. После этого Леннон больше не выносила холод. Это была температура ужаса и отчаяния. От самого лёгкого холодка её охватывала паника. Она повсюду носила с собой плед и свитер, не желая больше никогда мёрзнуть. Она будто отчаянно пыталась защититься от морозного ветра скорби.

Туманные числа разделялись, расходились и кружились в воздухе, исчезая в её коже, отмечая её, хотя она и не знала, как именно.

Перед глазами всплыла вторая сцена. Тот момент, когда она проезжала мимо Эмброуза, стоявшего под дождём. Он выглядел озябшим, и она не могла этого вынести. Не могла проехать мимо и оставить его на холоде. Не после того, как он рассказал историю о морском льве и человеке, который понял ценность своей жизни за четыре секунды падения.

В каком-то смысле тот холодильник был её четырехсекундным падением. Но она испытывала чувство вины за то, что так сильно хотела выжить, а Таннер не смог. Линии света и числа раздваивались, прыгали, поднимались и опускались, и на мгновение она поняла всё это. Вселенная состоит из математики и вибраций, всё влияет на всё сущее в каждый момент каждого дня. И как только это обширное знание расцвело в ней, оно улетучилось. Исчезло.

Леннон притянула девушку к себе, давая понять, что с ней всё будет хорошо. Она будет жить, исцелится, и её вытащат из этого холодильника, почти мёртвую, но не совсем, с яростной волей к жизни. Ради себя и ради Таннера, которого она держала в объятиях той долгой холодной ночью, поглаживая его замерзшую щёку даже после того, как он умер.

Минуту назад она задала ему вопрос: «Чего я не знаю?». Леннон подняла на него глаза, а он наблюдал за ней с мягкой улыбкой на лице.

— Ты, наверное, не знаешь, что классическая музыка в буквальном смысле снижает кровяное давление и уменьшает тревогу. Ты должна помнить об этом, Пикассо. И тебе стоит снова начать играть.

Она покачала головой.

— Я не могу, Тан. Это слишком больно. Это была прежняя «я», и я не могу снова стать ею.

— Но ты также не можешь быть и мной. Так что же остаётся?

Леннон вздохнула. Он был прав, и у неё не было ответа на его вопрос. Когда она снова посмотрела на Таннера, на его лице всё ещё играла мягкая улыбка, и на этот раз в руках у него был свёрток. Он кивнул в сторону того, что, как она теперь могла видеть, было ребёнком. Он подошёл и присел на корточки рядом с ней, бережно держа ребёнка. Её сердце сжалось о т боли.

— Это наш ребенок? — спросила она. Тот, который должен был у них родиться, но теперь уже никогда не родится.

— Нет, глупышка, — ответил он. — Это твой ребёнок. И он прекрасен. Он будет целителем. — Таннер наклонил малыша, и Леннон ахнула, когда он покатился вперёд, а потом исчез в ней. Таннер улыбнулся, встал и подошёл к двери. — Открой её, Леннон.

— Я не могу. Она заперта снаружи.

— Нет, не заперта. Уже нет. Уже давно нет. Открой её.

Она медленно поднялась на ноги, потянув за собой девушку, которая была её спутницей. Собака шла следом. Положив руку на рычаг, она надавила на дверь и легко открыла её. Таннер стоял снаружи и протягивал ей руку.

— Я ждал, когда ты выйдешь из холодильника, — сказал он. — Выходи. Там было хреново. Пора уходить отсюда навсегда.

Она схватила его за руку, по её щекам потекли горячие слёзы.

—Я не хочу прощаться с тобой снова, — сказала она.

— Я ухожу не навсегда. Но тебе ещё многое предстоит здесь сделать. Используй свои таланты. Живи, Пикассо.

— Я люблю тебя.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю.