— Я не имел в виду ни слова из того, что наговорил в тот день. Все было ложью. Я хотел, чтобы ты забыла меня и жила дальше.

Ее взгляд обжигает:

— Ты правда думал, что я просто «пойду дальше»? — Она издает пустой смешок. — Значит, ты совсем меня не знаешь.

— Я хотел избавить тебя от будущей боли, — пытаюсь объяснить я.

Фэллон обходит меня и садится на кровать.

— Даже если бы ты остался слепым, Као, я бы с радостью осталась рядом с тобой. В этом и смысл безусловной любви. Я хотела быть той, кто помогает тебе и утешает. — Она делает несколько глубоких вдохов, и я слышу горечь в ее голосе: — Ты не избавил меня от боли. Ты только добавил ее.

— Я был... Боже, я был идиотом, Фэллон. Я зациклился на своей ярости. Я был не в себе. — Я не знаю, как еще объяснить ту тьму, в которой застрял.

— Я видела отвращение на твоем лице, — шепчет она сдавленно. — И я не виню тебя. — Она горько усмехается. — Боже, прямо перед аварией мы шутили, что в наших отношениях ты — Красавица, а я — Чудовище.

Ее голос срывается. Я бросаюсь к ней, сажусь рядом и обнимаю:

— Не говори так.

Фэллон резко отстраняется:

— Но это правда! — Она хватает ртом воздух. — Я выгляжу как монстр, Као!

Решив доказать ей, что шрамы не имеют значения, я беру ее лицо в ладони и наклоняюсь ближе.

— Ты никогда не будешь монстром.

Она снова пытается отвернуться, но я прикрикиваю:

— Мне плевать на шрамы, Фэллон! Я люблю тебя не за то, какая ты чертовски красивая, а за то, какой ты бесценный человек. Твоя сила невероятна. Ты сострадательная, преданная и никогда не сдаешься.

Чтобы доказать, что я не вру, я сокращаю расстояние между нами и прижимаюсь губами к ее дрожащим губам.

Это не то, как я представлял наш первый поцелуй. Я хотел томительного ожидания. Но это больше не важно, потому что, когда Фэллон ахает, я наклоняю голову и накрываю ее губы своими. Она поднимает руки, хватаясь за мои предплечья, и когда она не отталкивает меня, я углубляю поцелуй.

Осознание того, какая невероятная женщина Фэллон, заполняет каждую клеточку моего сердца. Когда наши языки встречаются, я слышу только оглушительный стук своего пульса. Боже, эта женщина — мое все.

Я целую ее нежно, впитывая ее вкус. Я вкладываю в этот поцелуй всю свою любовь и, прежде чем окончательно потерять контроль, нахожу силы отстраниться.

Как бы я хотел сейчас видеть цвет ее глаз.

— Я не хочу тебя терять, Фэллон. Я люблю тебя каждой частичкой своей души, — шепчу я, молясь, чтобы она дала мне шанс.

Она тяжело дышит, ей требуется время, чтобы прийти в себя.

— Мне нужно время, — шепчет она наконец.

— Все, что угодно.

— Мы... — Она прочищает горло. — Мы можем быть друзьями.

Боже, нет. Земля уходит из-под ног, но Фэллон продолжает:

— Давай сначала снова привыкнем быть рядом, а потом уже поговорим о том, могут ли у нас быть отношения.

Боясь поверить, я спрашиваю:

— Значит, у нас все еще есть шанс быть вместе?

Фэллон убирает мои руки от своего лица, и только тогда до меня доходит: я касался ее шрамов, и она не впала в панику. Я смотрю на ее лицо и различаю те неровности и припухлости, которые чувствовал пальцами. Шрамы хаотично идут по щеке и шее, но это никак не умаляет ее красоты.

— Посмотрим, что будет, — бормочет она.

По крайней мере, это не «нет».

— С этим я могу работать, — отвечаю я с улыбкой.

Фэллон поднимает руку к моему лицу и касается кончиками пальцев уголка моего рта.

— Я скучала по твоей улыбке.

Мои губы прижимаются к ее пальцам.

— А я скучал по возможности тебя видеть.

Она опускает руку и спрашивает:

— Что именно ты видишь?

— Все еще размыто и черно-белое, но я вижу детали: лица, одежду, чашку.

— Значит, цвета нет? — спрашивает она.

— Пока нет. Офтальмолог сказал, что может пройти еще две-три недели, прежде чем я начну различать мелкие детали и цвет. У всех по-разному.

— Так... э-э... — Она нервно облизывает губы. — Насколько сильно ты видел... шрамы?

— Достаточно, чтобы понять, что это не царапина, — признаюсь я. Когда она замолкает, я спрашиваю: — Что сказал твой врач? Он поможет?

Фэллон кивает:

— Операция назначена на двадцать четвертое число. Доктор Менар сказал, что сможет значительно их уменьшить, но после полного заживления могут остаться белые следы.

— Это же хорошо, правда? — спрашиваю я, радуясь, что мы наконец-то говорим. Для меня это огромная победа.

— Да, — соглашается она. — Но мне еще три недели ходить так. Я не хочу, чтобы кто-то их видел.

Я тянусь рукой к ее правой щеке, но на этот раз Фэллон отстраняется:

— Не трогай их, Као. Пожалуйста.

— Шрамы никак не меняют моих чувств к тебе, — уверяю я.

Фэллон встает:

— И все же, мне некомфортно.

Я начинаю понимать, что Фэллон даже само слово «шрамы» произносить трудно.

Я тоже встаю.