— Дошли… — выдохнула Весна. — Слышишь, Дарен?

Он что-то насмешливо промычал в ответ.

— Идём, — я поудобнее подхватил его под плечо и двинулся вперёд.

Последний подъём был бы для Дарена самым непростым. Так что Весна убежала вперёд, чтобы привести подмогу, а мы остановились в самом начале склона, не доходя даже до первых домов.

— Чудной ты, желтоглазый, чудной… мог ведь на нас великана повести, тебе б было проще, — едва слышно сказал Дарен. — Но нет же, и тут отвёл от нас беду, пёс тебя знает, почему… Знаешь, я теперь за тебя всем рожи бить буду. Кто чё вякнет — сразу ко мне иди, живо накостыляю, для ума-разума… Только оклемаюсь чуть…

— Я запомню, здоровяк, — кивнул я. У окраин деревни показался огонёк факела, приближающийся к нам. За ним следовало несколько человеческих фигур. — А сейчас держись, ты почти дома.

— Угу…

Через пару минут к нам подошли трое крепких мужчин. Широкоплечие, бородатые, они стреляли в меня хмурыми и очень недружелюбными взглядами. Все похожие, только один был заметно старше остальных, с проседью в густой бороде. Наверняка — отец, а остальные — его взрослые сыновья.

Тем не менее, они без разговоров подхватили Дарена под плечи и потащили вперёд. Весна всё время суетилась вокруг них, но не отвлекала лишними разговорами.

Только старший из мужчин остался. Он сурово и долго смотрел на меня, будто пытался понять, что у меня на уме.

Я спокойно смотрел в ответ.

Мы стояли вдвоём.

— Шаманова внучка сказала, что ты речь вспомнил. Правда это? — пробасил он наконец.

— Правда, — ответил я.

— Ага, правда значит, — повторил он, хмурясь ещё больше. Ещё несколько секунд паузы. А потом он то ли увидел, что хотел увидеть, то ли ему надоели наши гляделки. — Идём тогда, что тут зад морозить. Только сразу говорю: дуростей не твори, у меня рука тяжёлая.

— Договорились, — произнёс я и мы двинулись за остальными.

Дарена дотащили до крайней избушки деревни. Рядом с ней была широкая поленница, полная дров. Плотно закрытый сарай и несколько чурбаков, на которых, вероятно, кололи дрова. Неподалёку, лежали несколько брёвен и ещё необтёсанных еловых стволов.

Лесорубы. Вот кто здесь жил.

Мы с мужчиной зашли в дом последними.

В тепло. Первое настоящее тепло, которое я ощущал после ухода от нашего костра в лесу. В нос сразу ударил густой запах свежей похлёбки, чьё бульканье доносилось из растопленной печи.

Слюна сразу наполнила рот, а в животе заурчало от голода. Даже не думал, что настолько хочу есть.

Помимо ароматов пищи, внутри стоял запах топлёного жира, которым заправили глиняные лампы — по сути, блюдца, в которых горел кусок ткани в жиру. Ещё пахло горящей хвоей. Рядом с печью лежала растопка в виде сушёных иголок и веток.

Под потолком висели пучки высушенных трав, а над печью — пара кусков копчёного мяса.

У стены стоял широкий и добротный деревянный сундук. Рядом с ним — угол, где на полке находился глиняный горшочек и три деревянные фигурки-идола, изображавшие: медведя, дерево с лицом, а также улыбчивого старичка с растрёпанными волосами.

Вокруг них едва-едва мелькнул ореол знакомой духовной Яры. Но настолько слабый, что даже Система никак на него не отреагировала.

Статуэтки духов-покровителей дома и семьи. Очевидно.

Братья уложили Дарена на широкую скамью. Затем один из них оделся и покинул дом, видимо, чтобы оповестить кого-то из деревенских. А раненым занялись жительницы дома — женщина и молодая девчушка, примерно ровесница Весны. Видимо, мать семейства и дочка.

Когда я только зашёл, они настороженно уставились на меня. Но, получив кивок от главы семейства, продолжили ухаживать за Дареном.

Я внимательно следил, что они делали. Но, на удивление, они всё делали правильно: аккуратно сняли повязку, промыли рану растопленным снегом и, сами, напоили парня свежей водой из глиняного кувшина.

Весна им помогала. А когда рану промыли и наложили новую повязку, тихо разговаривала с Дареном, который вяло отшучивался, пока не уснул через пару минут.

— Есть хочешь? — спросил глава дома у меня, когда всё более-менее улеглось. — Замёрз, небось.

Стоило ли есть в чужом доме? Каких-то воспоминаний о семье лесорубов у меня от Дарена не осталось. А сейчас они относились ко мне настороженно, но без проявлений острой неприязни. Если не считать хмурых взглядов, но это было ожидаемо.

— Буду признателен, — сказал я хозяину.

Мать семейства разлила свежую похлёбку по глиняным мискам. Я, хозяин дома и его сын сели за стол, на котором уже красовался каравай разломанного хлеба, ещё сегодняшнего, почти свежего.

Есть хотелось неимоверно. Но я не спешил, наблюдал, чтобы понять, как в этом мире принято принимать пищу. У каждого народа были свои традиции. И следование им, будучи гостем, всегда вызывало в ответ искреннее уважение.

Хозяин первым отломил кусок хлеба и принялся за еду. Затем его сын.