Я столкнулась с ней у кладовой, будто случайно, и участливо поинтересовалась, правда ли, что тот бедный мужчина раньше служил у отца. Мирта, польщённая вниманием хозяйской дочери, выложила всё за пять минут. Что Риган был управляющим финансами Глэя почти двадцать лет. Что его жена, больная женщина, торгует теперь травами на рынке, чтобы прокормиться. Что живут они в каморке у старой мельницы на южной окраине. Что Риган каждую неделю приходит к поместью и каждую неделю его вышвыривают.

Я поблагодарила Мирту серебряным империалом и попросила её никому об этом разговоре не рассказывать, объяснив, что просто волнуюсь за отца. Мирта растроганно закивала. Прислуга любила, когда хозяева снисходили до человеческого обращения, потому что случалось это в нашем доме примерно так же часто, как солнечное затмение.

Вечерами я забирала Роэлза, и мы уходили в сад. Запускали змея, если ветер позволял, или просто сидели под старой яблоней, и он рассказывал мне про жуков, которых нашёл в саду, про то, как Виллария заставляет его по три часа переписывать одну и ту же страницу каллиграфии, и про мальчишку из деревни, с которым ему запрещено играть. Я слушала, и от его голоса, звонкого и доверчивого, внутри отпускало что-то, сжатое в тугой узел.

На третий день я вшила в подкладку юбки потайной карман из обрезка ткани. Работала вечером, при свече, проверяя каждый стежок на прочность. Перед сном достала из тайника свёрток с брошью и серьгами, пересчитала монеты в кошельке, сложила всё обратно и заправила шов.

На четвёртое утро Мардин влетела в мою комнату без стука, как влетала всегда, с порога, будто весь дом был её личной собственностью.

— Лея, одевайся. Мы едем на ярмарку.

Она уже была при полном параде: новое платье цвета спелого персика, волосы уложены в сложную причёску с лентами, на щеках лёгкий румянец.

Перед самым выездом Виллария выдала нам по одному золотому империалу на личные траты. Свою тяжелую монету сестра моментально опустила на самое дно расшитого бисером ридикюля, оберегая драгоценный кругляш пуще девичьей чести. Зато мой кошелек по первому ее вздоху должен распахиваться настежь.

Ярмарочная суета всегда превращала Мардин в алчного полководца на смотре войск. Она вышагивала между пестрыми рядами с гордо поднятой головой, хищным взглядом выхватывая каждую блестящую безделушку и каждого торговца, готового расстаться с товаром за мой счет.

В прошлой жизни я покорно семенила следом в роли исключительно удобного казначея. Мой единственный золотой разлетался звонкой россыпью на приторные леденцы, метры шелковых лент и броские серьги из дешевого сплава.

Сестрица украшала себя этими побрякушками ровно на один вечер ради мимолетной забавы, а наутро благополучно хоронила их в дальнем ящике комода. К закату в моем бархатном мешочке гулял одинокий ветер. А Мардин, разомлевшая от сладостей и обвешанная покупками, одаривала меня поистине королевской улыбкой и снисходительно благодарила за чудесно проведенное время.

— Я почти готова, — ответила я, натягивая тёмно-серое платье и убирая волосы под простой чепец. Мардин окинула меня взглядом, в котором смешались снисхождение и лёгкая брезгливость.

— Ты выглядишь, как вдова на третий день траура. Хотя бы ленту повяжи.

— У меня нет подходящей.

— Конечно, нет, — она закатила глаза и вышла, бросив через плечо: — Жду внизу через пять минут.

Я дождалась, пока её шаги стихнут, достала свёрток из-под матраса и спрятала его в потайной карман юбки. Руки чуть подрагивали. Брошь и серьги ощущались через слой шерсти маленьким, твёрдым комком у бедра.

Экипаж ждал у парадного крыльца. Виллария вышла проводить нас, стоя на верхней ступени с видом генерала, отправляющего полк на учения.

— Мардин, милая, выбери ткани для нового корсажа. Вот деньги, — она протянула дочери увесистый кошель. Потом её взгляд скользнул по мне, задержавшись ровно на секунду. — Элея, присмотри за сестрой. И постарайся вести себя прилично.

Присмотри за сестрой. Мне восемнадцать, ей семнадцать, но в глазах Вилларии я существовала исключительно в роли бесплатной няньки при её драгоценной Мардин.

— Конечно, маменька, — кивнула я, забираясь в экипаж следом за сестрой.

Дорога до города заняла четверть часа. Мардин болтала всю дорогу, в основном о себе, о предстоящем совершеннолетии, о платье, которое должно затмить всех присутствующих, о том, кого из молодых дворян следует пригласить, а кого можно и обидеть отказом. Я кивала в нужных местах, вставляла «да, конечно» и «ты абсолютно права», и Мардин, привыкшая к моей покорной роли слушательницы, даже порозовела от удовольствия.

Ярмарка в нижнем квартале занимала три улицы вдоль канала. Разноцветные навесы, крики торговцев, запах жареного мяса, пряностей и дублёной кожи, плотная толпа горожан, через которую приходилось протискиваться боком. Мардин сразу взяла курс на ряды с тканями, и я покорно плелась за ней, пока она щупала шелка, морщила нос на лён и торговалась с таким азартом, будто от этого зависела её жизнь.

А потом, минут через сорок, случилось именно то, чего я ждала.