Мы выскользнули через заднюю дверь и побежали в яблоневый сад, подальше от тяжелых взглядов и строгих правил. Ветер к полудню усилился, и это было нам на руку. В руках Роэлз сжимал свою главную драгоценность — большого бумажного змея с длинным хвостом из разноцветных лоскутков, которого мы клеили вместе еще прошлой осенью.

— Лея, держи катушку! Сильнее! — звонко смеялся брат, путаясь в высокой траве. Его рыжие волосы разметались, щеки горели румянцем. Сейчас он выглядела как счастливый мальчишка, каким и должен быть любой ребенок.

В сердце кольнуло, когда я вспомнила, как прижимала своего искалеченного ядами кроху. Стряхнула эти воспоминания и отогнала прочь. Я все исправлю. Все. И мой сын будет самым счастливым ребенком на свете.

Я отбежала на несколько шагов, отпуская нить, и змей, подхваченный порывом ветра, рванул в небо.

— Выше, Роэлз! Смотри, он сейчас до облаков достанет! — крикнула я, чувствуя, как искренняя, теплая улыбка сама собой растягивает губы.

— Я держу! Я сильный! — пыхтел Роэлз, вцепившись в дергающуюся катушку обеими руками. Он запрокинул голову, зачарованно глядя на трепещущий в небе ромб.

Мы бегали по саду, пока не выбились из сил. Роэлз, хохоча, споткнулся и повалился в траву. Я упала рядом с ним, тяжело дыша. Небо над нами было пронзительно синим, по нему плыли ленивые белые облака.

Брат перекатился на бок и прижался ко мне, уткнувшись носом в мое плечо. Я обняла его, перебирая пальцами жесткие рыжие вихры.

— Лея... — тихо протянул он, шмыгнув носом.

— М-м?

— А почему отец так кричал за обедом? Этот Риган правда плохой?

Я вздохнула, прижимая его к себе чуть крепче.

— Знаешь, Роэлз... Взрослые часто кричат потому, что сами боятся.

Он поднял голову и серьезно посмотрел на меня своими большими глазами.

— Я не хочу быть таким взрослым. И матушка сегодня опять ругалась... Говорит, я должен быть каменным, чтобы все меня слушались. А я не хочу быть каменным.

От его слов у меня заныло сердце. Виллария методично убивала в нем всё живое, лепя из родного сына бездушного управленца, который будет ее гарантом стабильного будущего.

— И не будь, — твердо сказала я, целуя его в макушку. — Будь живым. Смейся, когда смешно, и плачь, если больно. А если кто-то захочет сделать тебя каменным, прячься за меня. Договорились?

Роэлз просиял. Его детская непосредственность тут же взяла верх над грустными мыслями. Он поерзал, устраиваясь поудобнее, и вдруг забавно сморщил веснушчатый нос, принюхиваясь к моим волосам.

— Ого. А от тебя сегодня не пахнет, как обычно!

— Да? И чем же от меня пахнет? — усмехнулась я.

— Обычно от тебя пахнет... ну, грустью, — по-детски прямолинейно выдал он, даже не понимая, насколько точно описал мою прошлую жизнь. — И старыми книгами. А сейчас ты пахнешь как... как что-то очень-очень сладкое. И взгляд у тебя сегодня другой. Боевой!

Он рассмеялся и снова обнял меня, не требуя объяснений. Ему просто было хорошо рядом со мной.

Я смотрела в синее небо над яблонями, слушая мерное дыхание брата. Мой маленький Роэлз. В той жизни они использовали мою любовь к тебе, чтобы сковать меня по рукам и ногам. В этой жизни моя любовь к тебе станет броней, которую они не смогут пробить. Я сохраню твой смех, чего бы мне это ни стоило. Не позволю больше так горько плакать из-за меня.

Глава 3

Три дня тянулись медленно, но я заполнила каждый из них до краёв.

Утром первого дня я нашла в библиотеке отца старый свод имперских торговых уложений, пыльный, с надорванным корешком, явно открывавшийся в последний раз ещё при маме.

Читала его у себя в комнате, спрятав между страницами дамского романа на случай, если Азура сунет нос.

Язык оказался чудовищным, каждое предложение длиной в полстраницы, но к вечеру я худо-бедно разобралась в том, как устроены права наследования имущества по материнской линии.

Если коротко: Глэй распоряжался лавками матери на правах опекуна, но с момента моего совершеннолетия это право утрачивало силу. Он просто рассчитывал, что я об этом никогда не узнаю. И в прошлой жизни он успешно обвел меня вокруг пальца.

Днём я сидела над вышивкой в гостиной, потому что Виллария считала это единственным достойным занятием для незамужней девушки, и ковыряла иглой цветочный узор.

Вышивать я ненавидела с детства, но монотонная работа руками освобождала голову, и я часами прокручивала в памяти хронологию прошлой жизни, выстраивая события по порядку. Помолвка, переезд в столицу, первый приём при дворе, лицо Лифаса, в первую брачную ночь. Скрипела зубами от ненависти, но каждую деталь мысленно укладывала на место, как фишки на игровой доске.

На второй день я перехватила в коридоре горничную Мирту, ту самую, что шептала подруге про Ригана. Мирта оказалась болтливой, стоило лишь спросить с правильной интонацией.