— Что? — ворчит второй. Луиза слышит — он пьян.

— Мне показалось, я что-то слышал. Нет. Наверное, ничего, — говорит первый.

Мозг делает много глупостей под давлением. Совсем не слушается. Вдруг он напоминает Луизе её трюк в библиотечном туалете: как она ползла по полу, через щель под стеной, в соседнюю кабинку, — и как Тед пришёл бы в ужас, узнав об этом. Ей приходится зажать рот рукой, чтобы не засмеяться вслух. Тупой, тупой мозг. Просто везение, что тени на ступеньках добрые: обнимают её длинными руками. Она мягко сбегает по ступенькам — два через два — прижимаясь к стене, торопясь прочь от машины. Не знает, видели ли её мужчины, — но как только выходит за пределы фонарей, ночь становится чёрной дырой.

Позади она больше не видит поезда, не слышит, как тот уходит с перрона. Но надеется, что Тед не будет её ненавидеть за то, что она его бросила — его и картину. Самое страшное в Теде — не то, что он кажется добрым, а окажется злым. Страшно, что он может оказаться добрым по-настоящему. Лучше бы он не говорил того, что сказал — что верит в неё. Это слишком большая ответственность. Всё, что она может ему дать, — это разочарование.

До рассвета ещё много часов. За огнями вокзала дорога непроглядно тёмная и абсолютно тихая. Она крепко держится за лямки рюкзака. Ей восемнадцать лет, она одна. Не пропавшая. Просто исчезнувшая.

Потом она слышит крик мужчины. Потом другого. И бежит.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Теду снится прекрасный сон — о дне без имени. Потому что у-настоящих летних каникул должно быть только два дня: первый и последний. Все остальные должны быть безымянными. Неважно, вторник это или воскресенье. В хорошем лете всё — велосипеды, комиксы и солёная вода. Время растрачивается с солнцем на лице. Один-два маленьких пердёжа, одно-два маленьких хихиканья.

— Ты не собираешься раскрашивать? — спросил Йоар ранним утром на пирсе, увидев первые наброски художника — то, что должно было стать картиной.

— У меня нет красок, — с несчастным видом признался художник.

Во сне все остальные четырнадцатилетние, но Тед — взрослый. Наверное, потому, что уже тогда так себя чувствовал. Это он спросил:

— Сколько стоят краски?

— Слишком много, — сказал художник.

— Насколько чёрт возьми много могут стоить краски? — фыркнул Йоар и начал ощупывать карманы шорт с оптимизмом, который был поистине достоин восхищения. Кенгуру чаще имели деньги в сумке, чем он.

Тогда художник глубоко вздохнул и назвал точную сумму: в городе был магазин художественных принадлежностей, и он запомнил каждый ценник в витрине. Все три его друга выглядели так, будто пережили как минимум шесть сердечных приступов.

— За КРАСКИ? — воскликнула Али.

— Все чёртовы художники — чёртовы миллионеры, что ли? — изумился Йоар.

— Забудьте, просто забудьте, — несчастно прошептал художник, и вот как близко картина была к тому, чтобы не существовать вообще.

— И ещё нужна эта чёртова тряпка, да? На которой рисуют? Сколько она стоит? — спросил Йоар.

— Ты имеешь в виду холст? — поддела Али.

— «Ты имеешь в виду хо-о-олст?» — уныло передразнил Йоар.

— Зачем ты вообще спрашиваешь, сколько стоит? Ты всё равно не умеешь считать, — ухмыльнулась она.

Йоар показал ей средний палец и велел считать его. Али ответила, что видела спичку поувесистее этого его пальчика. Йоар не очень понял, почему это его разозлило.

— Просто забудьте, — тихо повторил художник. Но никто не услышал: Али кинула в Йоара маленький камень.

Бросок был не таким уж сильным, но угодил ему в ухо, а уши у Йоара были чувствительными. Он погнался за ней в воду. Когда десять минут спустя они снова лежали рядом на пирсе — измотанные и мокрые — Али предложила:

— Может, попробуем найти работу?

— Какую? Грабить фонтаны с монетками? — предложил Йоар.

И тут, как ни удивительно, у Теда появилась идея. И, как ни удивительно, идея оказалась совсем неплохой.

Во сне они уже там — на большой стоянке у супермаркета. Но в жизни они, наверное, шли туда пешком. Или ехали на велосипедах? Йоар их украл? Память Теда подводит — снам всё равно. В жизни они все были полны страхов и печалей, и скоро будут ещё одни похороны. Но тем летом они ещё счастливы.

— Вон! Попроси ту старушку! — сказал Йоар, толкнув Али вперёд.

— Ладно, ладно! — огрызнулась та, потом велела Теду и художнику спрятаться, а Йоару: — А ты стой ровно там, где стоишь!

Йоар выполнил приказ — маленькое чудо даже во сне. Супермаркет держал все тележки прикованными цепью, как железную сороконожку. Чтобы освободить тележку, нужно было вставить монетку — именно отсюда Тед и взял свою идею. Али подошла к старушке, улыбнулась самой детской улыбкой и сказала:

— Простите, у меня только крупные купюры. Не могли бы вы одолжить монетку для тележки?

Женщина выглядела скептически, поэтому Али быстро кивнула в сторону Йоара: