Сквозь толпу с огроменной половиной туши прорывается юноша. Я его вспомнила, он внук этой женщины. В прошлом году был совсем мальчишкой, ему поручали какие-то мелкие дела: вставить ленту в аппарат, который выдает талончики на номер в очереди, что-то отнести, принести. Номерки, кстати, отдельный аттракцион. Такой аппарат стоит и у рыбного отдела, и у сырного, но ими никто не пользуется, стоит живая очередь. Иногда продавцы просят продвинуться, чтобы дать возможность рассмотреть товар новеньким, заезжим, снявшим дом или апартаменты на короткое время. Но у мясников перекличка номерков превращается в спектакль. Когда очередь доходит, кто-то из туристов, увидев свой номерок на табло, кричит громко, будто выиграл приз. Аллилуйя! Покупатели радуются, забывают, что собирались купить. Продавцы спрашивают, не сразу понимают, хотя, кажется, говорят на всех языках, ловят все акценты. Возможно, это часть спектакля – продавец достает кусок мяса, показывает, укладывает обратно. Следующий, не менее красивый. Тут покупатели теряются окончательно, им хочется купить сразу все. Некоторые подглядывают за местными, те деловито перечисляют весь список сразу и лишь следят за нарезкой. Потом мясники устраивают спектакль: отрубают, режут, обрезают, показывают то, что вырезали – например, внутренности курицы. Сердце, желудок, печень. Туристы, особенно женщины, ахают. Не может быть. Они никогда такого не видели. Кости подрубают специальной машинкой. Хотела бы я такую иметь дома. Все в один момент. И антрекоты нужной толщины, и отбивные, и стейки. Все уже зачищено от пленок, обработано. Остается только бросить на сковородку и не забыть, что мясо жарится само собой. «На сколько персон готовите?» – тот самый традиционный вопрос. Я всегда теряюсь. Часть я заморожу, хотя знаю, что это преступление против мяса. Эту порцию, двойную, съест сын, а муж доест остатки. Сын каждый раз жалуется, что объелся, но ест, а я его кормлю, подкладываю, оставляю лучшие куски. Потому что мы живем отдельно и у меня есть всего две недели на то, чтобы накормить его до отвала. Потому что эти две недели он для меня ребенок, а не взрослый самостоятельный человек.

Мы с дочерью пробуем разные салаты. Я беру то один, то другой. Они здесь развесистые, неупакованные, можно набрать сколько хочешь в корзину. Один оказался очень горьким, руккола такая резкая, что глаза на лоб лезут. Не руккола, а смесь горечи и кислоты. Куст, а не трава. Яркая, забивающая все, включая козий сыр. А козий сыр вообще ничто забить не может, по определению. На рынке я покупаю себе маленький кусочек, кругляшок. Он пахнет грязными носками, собачьими какашками и плесенью, которую не вывести. Самый сладкий запах на свете. Дома мне приходится заматывать этот кусочек в три пакета и закалывать сверху несколькими зажимами, чтобы он не пах на весь холодильник. Кроме меня, в семье козий сыр никто не любит. А мне явно не хватает каких-то ферментов, которые содержатся только в нем. И чем сильнее пахнет козой в грязных носках, извалявшейся в плесени, тем лучше. Зато если добавить к этому сыру рукколу с инжиром, сделать заправку из оливкового масла и лимона, получится то самое удивительное сочетание: сладость, кислота, горчинка. И все это раскрывается постепенно. Мои родные, правда, считают, что у меня окончательно сбились вкусовые рецепторы, а заодно и обоняние. Как-то я уговорила дочь, которая очень любит сыр, попробовать козий. Не самый козий из всех козьих, если вы понимаете, о чем я. Есть мягкие козьи сыры, совсем нежные, деликатные. А есть такие яркие, что кажется, будто кто-то умер, разложился, выкопал себя и сложил собственные останки в холодильник. Кажется, дочь пошла после этого мыть язык с мылом. Ужас.

Тот парень из мясной лавки – уже не мальчишка, а молодой человек с наметившейся бородкой и усиками, которыми, судя по всему, он страшно гордится. И перед ним расступается толпа туристов, давая возможность протащить тушу. Женщина за кассой смотрит на него с нежностью буквально несколько секунд и вдруг начинает кричать на мужчину. Мальчик удивительно похож на него.

– Это мой сын, – женщина, обращаясь ко мне, тыкает пальцем в мужчину. – Скажи мне, зачем я здесь стою столько лет? А? Затем, чтобы не видеть его рядом с собой! Я оплатила ему учебу, отправила в город, он учился в университете, да в таком древнем, что нашего рынка старше. И что я вижу сейчас? Его! Разве не горе мне? Разве я была ему плохой матерью? Разве он глупый? Нет! Но он бросил учебу и вернулся сюда! Ко мне! Потому что у него любовь случилась. И вот этот, – женщина с нежностью посмотрела на внука, – теперь тоже здесь. Скажи мне, где я ошиблась? Почему хотела, чтобы они жили в другом городе, занимались важными делами, а теперь они снова со мной? И днем, и ночью! И я их снова кормлю, пою и бужу по утрам. Сколько можно работать будильником? У сына есть жена, у внука – мать, но она работать будильником не хочет! И рынок ей не интересен! Можно подумать, мне интересен! А что я могу сделать, если тут все на мне? Ты помнишь, как я заболела в прошлом году? И что случилось?

Да, случилось страшное. Мясной прилавок занавесили какими-то строительными покрывалами и приклеили объявление – пока не работает. Местные жители приходили и впадали в ступор. А что делать? Куда идти за мясом? В противоположной стороне рынка располагался еще один мясной прилавок, но там все было не так, как на этом. Мясо вроде бы такое же, да не такое. Очередь есть, как и здесь, но движется медленнее. Ростбиф и антрекот нарезают, но все равно не так тонко или не так толсто. В общем, все не так.

У меня было такое же чувство, когда я подошла к прилавку, где всегда брала сыр, готовую лазанью, паштет. У той самой Марианны. И он оказался закрыт. Так же занавешен какими-то покрывалами. Я опешила. Не может быть. Здесь всегда была лазанья, сыр и паштет. У меня будто отняли самое дорогое. К счастью, уже на следующей неделе прилавок работал и там стояли те же продавщицы. Марианна все время твердила мне, что я прекрасно говорю по-французски, София предлагала попробовать то, что мне непременно понравится и не придется стоять у плиты. И обеим я была бесконечно благодарна. Как и за скидку на бутылку вина, которую я всегда покупала у них. В супермаркете такого вина не было. Даже если забывала, они клали мне его сами.