На самом деле он вовсе не был уверен, что способ его сработает. Но оставить Обсидиана в Кальдере означало обречь его на верную смерть. Мур был с норовом и никому, кроме Кая, не подчинялся. Пока Кай им пользовался, все было нормально. Но уехать на несколько дней, просто закрыв его в стойле, было решительно невозможно. Потому что муры никогда не должны простаивать. Муры должны работать. Неизбежно в отсутствие Кая его передали бы другому наезднику. А любого другого наездника он бы сбросил. После этого путь один – скотобойня. Непокорных муров всегда забивали на мясо.

Все кальдерские муры принадлежали князю Аскуру из рода Ледяных Лордов. Князь даже не знал своих муров по номерам. Тем более не знал, что муру номер сорок четыре Кай дал имя Обсидиан. Считалось, что муры не заслуживают имен. На мурах можно ездить, воевать и строить тоннели. Их мясо и яйца едят, их кислотой промывают раны, из их брони делают щиты, из их кокона плетут шелк. Но звать их по именам неприлично. Не принято. Да они и не отзываются.

– Пожалуйста, Обси. – Кай потрепал скакуна по тонкому сочленению между головой и переднегрудью. – Нам нужно двигаться дальше. Мы должны попасть в Чистые Холмы. Я знаю, ты никогда не уходил так далеко от стада, и все же, пожалуйста, сделай это ради меня.

Обвисшие усики мура затрепетали, и Кай протянул к ним руки. Очень медленно, превозмогая оцепенение, тот завел оба уса за голову и вложил в раскрытые ладони хозяина. Кай сжал руки – осторожно, чтобы согреть, но не повредить. Так они постояли с минуту, и Обсидиан обреченно побрел по направлению к морю.

* * *

Кай увидел их у подножия Ледяного Холма – гнедого мура, впавшего от холода в анабиоз, и замерзшего насмерть гонца. Там вообще лежало много покойников, но их было не видно под антрацитовыми сугробами. А епископского мура и его седока снег еще не успел замести. Полусогнутой окоченевшей рукой гонец сжимал примерзший к ладони кнут. Все же лучше иногда применять слова. И уж точно не следует путешествовать по ночам.

Нужно было помолиться об упокое души погибшего, но имени его Кай не помнил, поэтому вместо заупокойной прочел псалом о встрече живых и мертвых, он тоже годился к случаю:

– …И во дни апокалипсиса сон человечества сбудется наяву, снег состарится и станет белесновиден, а купол мира небесновиден. И сойдет Господь в слепящем сиянии на Блаженные Острова, чтобы дать последний ответ, и живые станут мертвыми, ибо зададут последний вопрос, а мертвые поднимутся из могил, и целителен станет им синий яд небес. Да будет так во имя Великого Джи, аминь.

Одинокая снежинка упала на фасеточный глаз оцепеневшего гнедого мура, следом за ней – другая, и уже спустя пару секунд снег повалил густыми, темными хлопьями. Словно Тот, Кто Знает Ответы на Все Вопросы, устал смотреть на бесполезно вздернутый кнут и решил поскорей присыпать его ледяной небесной золой.

Кай подумал, что снегопады в последнее время как будто выцвели, потускнели. Раньше он запрокидывал голову и видел, как кружатся в воздухе блестящие черные хлопья, а сейчас снежинки почти сливались с невыразительным, блеклым небом. Может, правда настают последние времена и снег седеет от старости? Впрочем, вряд ли дело тут в апокалипсисе. Скорее в возрасте. Это в юности все кажется блестящим и ярким. А ему семнадцать. Юность уже закончилась.

По широкой дуге Обсидиан обошел оцепеневшего мура и мертвого всадника и приблизился к крутому, практически вертикальному склону. Было слышно, как рокочет и пульсирует море по ту сторону Ледяного Холма.

В основании холма, в проделанных топорами людей и жвалами муров выбоинах проглядывал дар Великого Джи – священный слой прозрачного льда. Этот лед можно было растопить как угодно, даже просто в ладонях, и испить, не выпаривая, и остаться живым и здоровым.

Мур поднялся на дыбы – Кай увидел, как раздулись и набухли липкой гемолимфой подушечки его передних и средних лап, – и всадил крючковатые когти в отвесную поверхность склона ровно в том месте, где кончался божественный чистый лед и начинался обычный. Черный, человечий, нечистый.

…На вершине холма Кай осенил себя яблочным кругом, прижался к Обсидиану всем телом и закрыл глаза. Да, подъем на муре по вертикали тяжел и опасен – но выносим. А вот спуск настолько страшен для человека, что лучше его не видеть. Все равно повлиять уже ни на что нельзя. Пусть Господь все управит. Господь и мур. Под холмом, под темным саваном снега, с той стороны, откуда они пришли, погребены были те, кто замерз. С этой стороны – те, кто сорвался. Если Каю суждено было присоединиться к последним, он предпочел бы, чтобы это случилось во тьме.

– О Господь, да будет воля твоя, а не Злого Брата, да будет царствие твое…

Пока мур спускался, Кай пытался молиться, но постоянно сбивался с текста и ловил себя на том, что вместо молитвы шепчет: «Обси, милый, не подведи».

Кай открыл глаза, только когда паромщик его окликнул. Мур топтался у пристани, уставившись фасеточными глазами на холодную воду и опасливо протянув к ней усы. Он прежде не видел моря.