Дверь тихонько скрипнула. Я скосила глаза и увидела Мэри, она проскользнула в комнату бесшумно, как мышка, прижимая к груди стопку свежих полотенец. Её присутствие было одновременно успокаивающим и тревожным: я понимала, что Колин мог приставить её следить за мной.

– Миледи нужно что-нибудь? – она говорила робко, почти шёпотом.

Я смотрела на неё оценивая. Круглое простоватое лицо, опущенные глаза, руки, нервно теребящие край полотенца. Но в том, как она держалась, чуть в стороне от двери, чтобы видеть и комнату, и коридор, читалась привычка к осторожности. Привычка человека, который тоже чего-то боится в этом доме.

– Да, Мэри. Скажи… как давно ты служишь здесь?

– Третий год, миледи, – она подошла ближе, чтобы поправить свечу на прикроватном столике. – С самого вашего замужества. Меня наняли как вашу личную горничную.

– И все это время… – я замолчала, подбирая слова.

– Все это время я молилась за вас, госпожа, – тихо произнесла Мэри, не поднимая глаз.

Я протянула руку и коснулась её ладони. Мэри вздрогнула от неожиданности. Катрин никогда так не делала, я знала это из её воспоминаний. Катрин держала дистанцию, как её учила маменька: доброта к слугам – да, но не фамильярность.

– Спасибо, Мэри, – я не убрала руку. – Мне понадобится твоя помощь.

– Моя помощь? – она, наконец, подняла глаза, и в них читалось смятение.

– Да. Для начала мне нужно знать всё о распорядке дня милорда. Его привычки, его занятия, его друзья и гости. Всё, что ты видела и слышала за эти три года.

– Но… зачем вам это, миледи?

Я улыбнулась краем губ, едва заметно.

– Скажем так… я хочу лучше понимать своего мужа. Хочу быть более… внимательной женой.

Мэри молчала, переминаясь с ноги на ногу. Я видела, как в её голове идёт борьба – страх перед хозяином против чего-то другого. Против того молчаливого союза, который связывает всех, кто боится одного и того же человека.

– Ты ведь хочешь помочь своей госпоже? – мягко добавила я.

Пауза длилась, казалось, целую вечность. Огонь в камине потрескивал, свечи мерцали, за окном совсем стемнело.

– Да, миледи, – наконец произнесла Мэри. – Я хочу вам помочь.

– Тогда расскажи мне всё.

– С чего начать, госпожа?

Я откинулась на подушки, чувствуя, как впервые за этот бесконечный день что-то похожее на план начинает складываться в голове.

– С самого начала, Мэри. Расскажи мне всё, что знаешь.

Глава 3

Первые дни слились в одну тягучую, бесконечную полосу боли и скуки. Я просыпалась от серого света, сочащегося сквозь шторы, лежала, глядя в лепной потолок, слушала, как где-то внизу оживает дом: скрип половиц, приглушённые голоса слуг, звон посуды на кухне, и снова проваливалась в беспокойную дрёму, полную обрывочных, бессмысленных снов.

Нога болела постоянно. Не острой, пронзающей болью первого дня, а тупой, ноющей тяжестью, которая пульсировала в такт сердцебиению и не давала забыть о себе ни на минуту. Доктор Моррис приходил каждое утро, осматривал шину, менял повязки, кивал с удовлетворённым видом и повторял одно и то же: полный покой, никаких движений, терпение. Месяц. Целый месяц в этой постели, в этой комнате, в этом теле.

Я была узницей, и стены моей роскошной тюрьмы давили всё сильнее с каждым днём.

Труднее всего оказалось привыкнуть к мелочам. К тому, что, казалось бы, должно быть простым, обыденным, незаметным, но здесь, в этом времени, превращалось в испытание.

Утро начиналось с Мэри. Она появлялась на рассвете, неся медный таз с тёплой водой, от которой поднимался лёгкий пар, и стопку полотенец. Ставила всё это на прикроватный столик, помогала мне приподняться, и я умывалась, сидя в постели, протирая влажной тряпкой лицо, шею, руки. Это называлось «утренний туалет». Не душ. Не ванна. Таз.

В первое утро я машинально спросила, нельзя ли принять ванну, и Мэри посмотрела на меня с таким искренним недоумением, что я тут же исправилась, сослалась на головокружение, на спутанные мысли после удара. Но её взгляд я запомнила. И больше таких ошибок не делала.

Я знала, что где-то существует другой способ умываться. Вода, льющаяся сверху, тёплая, обильная, смывающая всё одним потоком. Я помнила ощущение, но не могла вспомнить место. Не могла представить свою ванную комнату, её стены, цвет плитки, форму зеркала. Только смутное, тоскливое знание: раньше было проще. Раньше было иначе.

Волосы мыли раз в неделю, если повезёт. Какой-то травяной настойкой, густой и пахучей, от которой они становились жёсткими, как солома, и путались так, что Мэри по часу расчёсывала их гребнем из слоновой кости, а я закусывала губу, чтобы не вскрикнуть. Зубы чистили порошком из толчёного мела с мятой, он скрипел на эмали и оставлял во рту привкус извести, который не смывался до самого завтрака.

А ещё был ночной горшок.