Мы подали в отставку в сентябре, а потом пять месяцев работали над тем, чтобы школа заработала. Мы бесплатно обучали старшеклассников. Это была и благотворительность, и реклама, чтобы нас хорошо восприняли и местное сообщество, и высокопоставленные военные чиновники, которые все еще должны были утвердить наш контракт на военную подготовку.

Мы едва успели приземлиться после прыжка с ребятами, собрать парашюты и начать разбор полета, как мой телефон зазвенел.

Лорен звучала спокойно. Совсем не паниковала. Но одно только знание того, что у Фэллон отошли воды, пока она была в дальнем поле, проверяла чертовых коров, и этого хватило, чтобы я взбесился сильнее, чем когда-либо.

— Я же сказал ей сегодня оставаться ближе к курорту, ну слушается она меня? — прорычал я.

Суини ухмыльнулся.

— А ты правда ожидал, что она послушает?

Нет. Я любил ее именно за этот независимый, дерзкий характер. За бесконечную энергию, которая позволяла ей весь день вкалывать, а потом еще часами путаться со мной в простынях по ночам.

В июле, когда я наконец сделал Фэллон своей, я думал, что сильнее любить ее уже не смогу. Не смогу никого любить сильнее. Но я ошибался. Каждый день моя любовь к ней, Тео и нашей маленькой девочке внутри Фэллон только росла. Без конца. Без меры. Я понял, что это никогда не остановится. Я всегда буду любить их сильнее сегодня, чем вчера. Сильнее этим самым вдохом, чем предыдущим.

Суини повернул за угол, и, наконец, показалась больница.

Машина еще не успела полностью остановиться, а я уже выпрыгнул и рванул со всех ног к входу. Я знал путь в родильное отделение как свои пять пальцев, я провел столько разведывательных «операций», чтобы убедиться, что смогу доставить нас сюда в рекордное время.

У внешних дверей я нажал на кнопку вызова, стараясь говорить спокойно, чтобы меня пропустили. Медсестра на посту указала номер палаты, и я почти бегом влетел туда, как раз в тот момент, когда из груди моей жены вырвался стон боли.

Она была в больничной сорочке, со сдвинутыми бровями, испариной на лбу, растрепанными косами, раскрасневшимися щеками и никогда она не казалась мне красивее. Ее красота, как и моя любовь к ней, росла каждую секунду, с каждым новым днем.

— Что происходит?! — сорвался я, почти отталкивая Мэйзи, чтобы схватить Фэллон за руку.

Мэйзи усмехнулась, делая пометки на планшете.

— Ничего, идиот. Она рожает.

Я обернулся и заметил Лорен в углу комнаты. Она расхаживала взад-вперед. Сейчас ее походка была ровной, уверенной, если не знать, что у нее протез, и не догадаешься. Она двигалась так же мощно и решительно, как и ее дочь.

Через мгновение Фэллон расслабилась, боль ушла с лица, и на нем появилась маленькая улыбка.

— Ну что, как прошел прыжок? — выдохнула она.

Я хмыкнул.

— Черт побери, Утенок. Не начинай светскую беседу. Я на тебя зол.

— Я знала, что будешь, — сказала она. — Но все в порядке. Она в порядке. Я в порядке. Ты здесь. Это все, что имеет значение.

— Где Тео?

— С Тедди.

— И какого черта ты делала на дальнем поле с коровами?! — взорвался я.

— Потому что она самая упрямая из всех, кого я знаю, — заявила Лорен, подходя к кровати. — Упрямее даже ее отца, а это о многом говорит.

— О боже, опять началось, — простонала Фэллон, согнувшись от боли, и вцепилась в мою руку так, что чуть не переломила кости.

— Врач был? Где эпидуралка?! — выкрикнул я.

— Врач заходит и выходит, а эпидуралку ей уже сделали, — спокойно ответила Мэйзи.

— И при этом ей настолько больно? — прохрипел я.

У Фэллон невероятно высокий болевой порог — я видел это сам. Сломанные пальцы. Расколотая голова. Душевные раны. Она редко хоть как-то показывала боль.

— Если не успокоишься, тебя попросят выйти, — предупредила Мэйзи и подмигнула.

— Да ни за что я не уйду, — процедил я, сосредоточившись на Фэллон.

Я смотрел, как она дышит, переживая худшее из схватки, и наконец почувствовал, как напряжение уходит, когда ее лицо снова расслабилось.

— Утенок, — мой голос сорвался.

Я ненавидел видеть ее такой. Ненавидел, что не могу ничем облегчить это, не могу ускорить процесс или перемотать время вперед, чтобы все закончилось.

Но она не была одна. Я пообещал ей — никогда больше. И сдержу это обещание сегодня, как сдерживаю его каждый день нашей жизни.

♫ ♫ ♫

Спустя несколько часов я все еще был в полном восторге — от Фэллон, от женщин в целом и от маленького чуда, которое сейчас лежало в моих руках, завернутое в одеяльце, пока я сидел на кровати рядом со своей женой.

Когда медсестра вошла с малышкой, она отдала ее мне, не разбудив Фэллон, которая спала, уронив голову мне на плечо.

Лайла хныкала, ерзала и вот-вот должна была расплакаться. Я нежно поцеловал ее в лобик, и она нахмурилась. Мне захотелось рассмеяться, выражение лица было точь-в-точь как у Фэллон, когда она в детстве не получала от Рэйфа то, чего хотела.

Я провел пальцем по ее крошечной щечке, и слова, которые я никогда не думал, что запою, сами сорвались с губ тихим напевом: