Пэтти, одна из фотографов тура, развалилась на своей крошечной кровати, листая потрепанный номер Us Weekly, когда я выскользнула из душа. Ей явно не терпелось заняться хоть чем-то, чтобы скоротать скучный вечер, так что она с радостью согласилась сделать мне макияж.

— Ты сегодня не снимаешь? — шепчу я, стараясь не шевелить лицом.

Пэтти поджимает губы и качает головой, а карандаш в ее руке не дрогнул ни на миллиметр.

— Вечер выходной, — отвечает она с недовольной ноткой в голосе.

Похоже, ей тяжеловато переносить тесноту и хаос турового автобуса. Для меня же это почти как дом, только кухня получше, да и криков меньше.

— А ты могла бы все равно пойти поснимать, — предлагаю я. — Группу, например. Или... ну, хоть что-нибудь.

Пэтти фыркает и ухмыляется, проводя аккуратную линию черного карандаша вдоль моего второго глаза. Ее собственный макияж идеален — вытянутые стрелки, четкие линии, — даже несмотря на то, что она сидит в спортивных штанах, развалившись на койке. А ее платиновые челки прямее линейки.

— Я старая, — говорит Пэтти, хотя ей от силы тридцать. — Старая и уставшая. Если мне дают выходной, я проведу его вот так — растянувшись на кровати, читая дешевый журнал и поедая шоколад.

— Ну, если так ставить вопрос... — улыбаюсь я.

Она протягивает мне кусочек молочного шоколада, а потом выталкивает за дверь автобуса — полностью накрашенную, с крепко сжатым в руке VIP-пропуском.

Я спешу через огромную парковку, обходя ямы и особенно большие лужи. Дождь по-прежнему идет не сильно, мелкие холодные капли только слегка бьют по коже, но пока я прихорашивалась, на асфальте уже успели появиться озерца воды. Ветер продувает голые руки, я вздрагиваю и пытаюсь натянуть подол красного платья-футболки. Пояс на талии его почти не спасает — ветер все равно задирает ткань, обдавая холодом со всех сторон.

В секонд-хенде это платье не казалось таким уж вызывающим, но сейчас мои щеки горят от того, насколько я открыта. Голые ноги и простые синие хлопковые трусики под юбкой, которая норовит взлететь.

Назад дороги нет.

Небо над головой затянуто черными тучами, что не видно ни звезды. Но это не важно: впереди сияют огни стадиона, а музыка гремит так, что у меня буквально дрожат зубы. Песня резкая, быстрая, рваная, та самая, под которую хочется нестись куда-то без оглядки, пока сердце не выскочит из груди, пытаясь угнаться за ритмом.

Проникнуть внутрь оказалось проще простого. У меня в голове были заготовлены целые тирады — какие отговорки я скажу, как буду мило выкручиваться без настоящего билета... Но ничего этого не понадобилось.

Главный вход охраняли два охранника, скучающе куривших сигареты, но пока я метнулась через парковку, мой взгляд зацепился за черный погрузочный док, которым мы пользовались утром.

Там темно, укромно, и есть запасная дверь, ведущая прямо внутрь. Все утро ее держали открытой, чтобы быстрее разгружать аппаратуру. Каковы шансы, что ее не закрыли сейчас?

Очень высокие, — думаю я, когда дверь легко поддается под моей ладонью. Она жалобно скрипнула на петлях, но звук тут же утонул в грохоте музыки.

Я бросила последний виноватый взгляд через плечо и скользнула внутрь.

* * *

— Это Зик, — произносит строгая женщина в черном пиджаке поверх рваных джинсов, кивая на участника группы, пока я жму ему руку.

Он улыбается криво, но его взгляд уже скользит через мое плечо к другим гостям с VIP-пропусками.

— Это Дэнни, а это Рокко.

Рукопожатие, еще одно рукопожатие. Все это кажется нереальным — видеть участников Wishbone так близко, живых, настоящих, после того как я столько раз видела их лица на бортах туровых грузовиков. Это как встретить персонажей любимого сериала в реальной жизни. Они и правда из плоти и крови, с теплыми, мозолистыми руками, которые сжимают мою. Рокко, барабанщик, даже слегка щекочет мою ладонь, игриво подмигивая, когда наши взгляды встречаются.

— А это Джетт.

Воздух вырывается из моих легких, когда вперед выходит вокалист. Он в жизни еще красивее, чем на плакате и все потому, что в нем нет этой вылизанной до безупречности глянцевости. Он чуть грубее, живее. Черные волосы взъерошены от того, что он явно засовывал в них руки прямо на сцене, а подведенные глаза слегка размазались. И от этого он только становится горячее.

— П-привет, — выдавливаю я, и голос дрожит, когда я пожимаю его руку.

Его ладонь гораздо больше моей, обволакивает мои пальцы, и вдруг вся дрожь внутри меня замирает, стоит лишь его коже коснуться моей. В груди разливается странное ощущение, чего-то совершенно нового, чего я никогда не испытывала за все свои двадцать один год.

Я чувствую себя... в безопасности.

Сердце бьется сильнее, но ритм становится ровным и уверенным.

— Хотите сфотографироваться? — спрашивает женщина сухим, деловым тоном.

На ее лацкане я замечаю значок с надписью «связь с артистами».