Рядом с провизией лежали стопки нового постельного белья, теплые шерстяные и меховые одеяла. Набор прочной кухонной утвари — чугунные сковороды, медные котелки, ножи с деревянными ручками. Простая, но добротная глиняная посуда — тарелки, миски, кружки. Свечи, много свечей. Даже несколько мотков прочной шерсти для вязания и набор швейных игл.

Я стояла и смотрела на все это богатство, и не знала, что чувствовать. Это была не забота. Это был очередной ход в нашей молчаливой партии. Демонстрация силы и состоятельности. «Ты можешь якшаться с изгоями и играть в независимость, — говорил этот подарок, — но помни, кто здесь на самом деле обеспечивает твое существование».

— Куда прикажете разгружать, госпожа? — прервал мои размышления голос возничего.

Я очнулась. Практичная женщина внутри меня взяла верх над эмоциями. Бесплатные вещи — это всегда хорошо, чья бы гордость за ними ни стояла.

— Все на кухню, — скомандовала я. — А белье и одеяла — в холл.

Пока возничий таскал мешки и ящики, я стояла на крыльце, скрестив руки на груди. Я смотрела на герб Райвена на повозке и невольно улыбалась.

«Ну что ж, Дарек, — подумала я. — Принимаю твой дар. Но не думай, что ты меня этим купил. Ты просто облегчил мне жизнь. А значит, у меня будет больше сил, чтобы подготовиться к твоему возвращению. И к нашему разговору».

План Дарека, несомненно, сработал — по крайней мере, та его часть, что касалась демонстрации возможностей. Когда возничий, сделав несчетное количество рейсов от повозки до моей кухни, наконец уехал, я осталась стоять посреди гор провизии и утвари, чувствуя себя кладовщиком, принявшим годовой запас для небольшого гарнизона. Это было ошеломляюще. Он не просто прислал необходимое, он прислал все, лишив меня даже предлога для похода на рынок.

«Что ж, милорд, вызов принят», — хмыкнула я, засучивая рукава.

Работа закипела. Первым делом — кухня и кладовая. Я смахнула пыль с холодных каменных полок, которые, казалось, веками ждали этого момента, и начала методично расставлять свое богатство. Мешки с мукой, рожью и какой-то желтой крупой заняли нижние полки. Рядами выстроились бочонки с солью и сахаром, кувшины с маслом. Копченые окорока и связки пряных колбас я подвесила к потолочным балкам, как в настоящей деревенской избе. Кухня мгновенно наполнилась густыми, аппетитными запахами и ощущением жилого, основательного быта.

Новая посуда была простой, без изысков, но крепкой и надежной. Я с наслаждением вымыла каждую тарелку, каждую кружку под струей ледяной воды из починенного насоса и расставила на полках. Старые, щербатые черепки, найденные в доме, безжалостно отправились в мусор. Прошлое — в прошлом.

Затем настал черед спальни. Я расстелила на кровати новые, пахнущие свежестью простыни из грубого, но приятного на ощупь полотна. Сверху легло тяжелое шерстяное одеяло, а в изножье я бросила роскошный меховой плед, который теперь по праву был моим. Моя кровать перестала быть временным лежбищем — она стала оплотом уюта и тепла.

Вечер опустился на долину тихо и незаметно. Лиловые тени удлинились, воздух стал прохладным и наполнился ароматами трав и влажной земли. Поужинав остатками припасов, я почувствовала непреодолимое желание прогуляться. Не в деревню, а просто вокруг дома, по своей земле.

— Пойдем, Мрак, подышим воздухом, — позвала я, и волк тут же поднялся, радостно виляя хвостом.

16

Мы медленно пошли по заросшей тропинке, огибающей дом. Я ступала осторожно, вслушиваясь в звуки ночи: стрекот кузнечиков, тихий шелест ветра в кронах, далекий, тоскливый крик какой-то ночной птицы. Я не боялась. Рядом с моим огромным спутником страх казался чем-то глупым и неуместным. Было лишь острое, почти болезненное любопытство и тихое восхищение могуществом этой древней земли.

Мы дошли до старой, развалившейся каменной ограды, которая когда-то, видимо, обозначала границы имения. Теперь она едва угадывалась под плотным ковром плюща и мха. За ней начинались владения леса. Внезапно Мрак, что шел до этого спокойно, чуть впереди меня, замер, как изваяние. Его тело подобралось, превратившись в натянутую стальную пружину. Он застыл, подняв голову, и шумно, с силой втянул носом воздух. Его уши встали торчком, нервно подрагивая, улавливая что-то, совершенно недоступное мне. Воздух вокруг, казалось, уплотнился. Я проследила за его взглядом, но не увидела ничего, кроме чернильного сплетения ветвей и теней, которые в сумерках казались живыми.

Затем, не издав ни звука, он метнулся в сторону. Не побежал — он словно стал частью самой тени, черной молнией, бесшумно растворившейся в густых, высоких зарослях папоротника у самой кромки леса.

— Мрак! — позвала я, и тревога холодком коснулась сердца. — Вернись!