Она качает головой так, будто отгоняет мысли, а я готов на все, чтобы они стали реальностью.

Мои брови ползут вверх, уголки губ подергиваются.

— Ты в порядке?

Она выпрямляется и смотрит этим самодовольным взглядом, от которого мне хочется ее поцеловать.

— Я балерина, так что я очень гибкая и у меня высокий болевой порог. Я достаточно растянула узлы, чтобы согнуть колени и пролезть через петлю рук, — она небрежно пожимает плечами. — С фатином и во внедорожнике это куда проще проделать, чем с наручниками в полицейской машине.

— Это впечатляет, — присвистываю я и дергаю бровями. — Гибкая и с высоким болевым порогом? Вот только не надо меня соблазнять.

— Мудак, — рычит она, сжимая руки. — Ты хоть знаешь, какой ты мерзкий?

— Только с тобой, — подмигиваю я, и на ее щеках цвета слоновой кости расцветает румянец.

Все говорят, что она выглядит, как мать, но для меня разница очевидна. Ее глаза светлее, улыбка шире, лицо как у фарфоровой куколки, но более небрежно, она худее и спортивнее и ходит, едва касаясь земли. За исключением времени, когда она в лесу, как выяснилось.

А эта ее крутость? В этом вся Луна, и мне это нравится. Кроткие и мягкие — не для меня. Таких выбирает Хэтч. Но то, как она заботится о друзьях и грызется с врагами, делает ее идеальной для меня.

Найдя во внедорожнике то, что мне нужно, я придерживаю вещи одной рукой, а затем с силой захлопываю то, что осталось от автоматической дверцы багажника. Хэтч бы убил меня, если бы увидел, как я это делаю, но с этим придётся разобраться позже.

Не полагаясь на удачу, я по кругу обхожу девушку, которая и понятия не имеет, что попала в ловушку.

Тревожным взглядом она осматривает пластиковый пакет и детский нарукавник для плавания, пока наконец не останавливается на моем арбалете.

— Почему ты просто так носишь с собой арбалет?

— Не просто так. Я охочусь.

— Так ты из тех парней, что целыми днями сидят в хижине и пьют пиво?

Я хмурюсь.

— Я стреляю, а не прицеливаюсь. Эти ребята раскладывают приманку, целятся и стреляют. А мне нравится погоня.

— Погоня? Ты привез эту штуку в Новый Орлеан, — усмехается она. — На кого ты собирался там охотиться?

Я не могу сдержать улыбку.

— На свою жену.

Ее глаза округляются, и я ухмыляюсь.

— А если серьезно, то я — старший в семье, и значит, когда Кинг отойдет от дел, я буду главой среди потомков Кинга Фьюри. А пока можешь считать меня энфорсером или вторым по званию. Мы все друг друга защищаем, но мы с Хэтчем более… активно. Особенно я. А Дэш — тот, кто когда-то станет кем-то значимым.

Она хмурится.

— Ты хочешь сказать, что охотишься на людей? С арбалетом? Это же смехотворно.

— Тебя же поймал, так? — я широко улыбаюсь.

Она закатывает глаза.

— Почему ты не используешь пистолеты и ножи, как все нормальные люди?

Я почти смеюсь от фразы «как все нормальные люди». Только в нашем мире можно думать, что «нормальные люди» вооружены и готовы драться, как мы все.

Но от ее вопроса в горле встает ком, из-за которого мне приходится откашляться.

— Они у меня есть. Думаю, можно сказать, что арбалет дорог мне, как память.

Теперь она всматривается в мое лицо. Не знаю, что она там видит, но ее взгляд смягчается, успокаивая боль у меня в груди, а потом она вздыхает.

— Ты странный.

Я усмехаюсь.

— Не думаю, что меня раньше так называли. Обычно так говорят про Хэтча.

— Да, но Хэтч меня не похищал, не пытался убить мою семью дважды и не настаивал на том, чтобы я вышла за него, будучи абсолютным незнакомцем. Так что, как видишь, я полагаюсь тут исключительно на факты.

Я смеюсь. Смеюсь. Прошлой ночью я впервые улыбнулся, не говоря уже о том, чтобы рассмеяться, впервые за все время сколько себя помню, и эта дурацкая улыбка никуда не исчезала с тех пор, как очнулась моя маленькая тиранша.

Это… приятно. Будто в груди стало легче там, где годами был тяжкий груз. За одно это мама бы ее полюбила.

Сердце болезненно сжимается. Блядь. Не знаю, обычно мне проще об этом не думать, но Луна заставляет меня чувствовать кучу разных вещей. Всю херню, которую я думал, что похоронил.

Я сглатываю сквозь боль в груди и запихиваю трекер в пластиковый пакет, оставшийся от последнего барбекю, которое мы устраивали на земле Фьюри. Это было… вечность назад. Мои кузены так выросли, что им больше не нужны нарукавники для плаванья.

Вздохнув из-за этих грустных мыслей, я вдыхаю и начинаю надувать резиновый круг.

— Что ты делаешь?

— Надуваю нарукавник, — говорю я, прежде чем выдохнуть в него весь воздух из легких.

Фыркнув, она с мягким звуком откидывается на внедорожник, разглядывая лес у меня за спиной. Потом возвращает взгляд на меня.

— Почему ты называешь родного отца Кингом?

Я отвечаю между выдохами.