– Больно ты знаешь, как по-барски. Где научиться успела?

Я с улыбкой обернулась к ней. Ответ был готов заранее.

– У мужа в доме.

– Ой, насмешила! – Тетка с размаху хлопнула себя по коленям. – Чтобы барыня готовить училась! Там, поди, и слуг в три раза больше было!

– Было, – согласилась я. – Да только тебе ли не знать, тетушка: если сама за всем не проследишь, все кое-как сделают. Вот и пришлось самой учиться, да как следует.

– «Как следует», – передразнила она. – Батюшка твой тоже так говорил – кругом одни бестолочи, все самому делать приходится.

– Батюшка знал, что говорил.

Она замолчала, нахохлившись. Я продолжала работать – выяснять, что в этот раз сказала не так, было некогда. Да и незачем.

– Учиться она стала, – буркнула тетка себе под нос. – Муж ее из дома выставил, а она хвастается, чему там научилась. Лучше бы не на кухне толклась, а училась с мужем поласковей быть. Не пришлось бы сейчас чужого человека в дом пускать.

Она подошла к бочке с водой, зачерпнула кружку.

– А деньги считать нечего. Нету их.

Я обернулась к ней. Тетка, увидев мой взгляд, ехидно повторила:

– Нету. Все вышли. А какие не вышли, те украли, из-за тебя, кулёмы. Еще и простыню вон испортила, один расход от тебя. – Она со стуком поставила кружку на скамью. – Не мешай мне, пойду прилягу. Мельтешишь, мельтешишь, ажно голова разболелась.

Я аккуратно пристроила на печь горячий чугунок. Отставив ухват, сжала и разжала дрожащие пальцы.

Можно было не гадать о причине внезапной перемены. Тетка убедилась, что я справляюсь. Прекрасно справляюсь без нее. И если она отдаст мне еще и контроль над деньгами – то снова станет никому не нужной приживалкой в доме родни.

Значит, по доброй воле она их мне не отдаст. Будет чахнуть над златом – если оно есть, то злато – аки Кащей.

И что же мне теперь делать?

Подумаю об этом чуть позже. Выяснять, кто царь горы, лучше на сытый живот и спокойную голову.

Тяжелый деревянный поднос с едой выглядел в столовой неуместно и грубо. Стол с резными ножками, буфет с финтифлюшками, красивые, хоть и не серебряные приборы в верхнем ящике буфета – вся обстановка требовала нормальной сервировки. Я выдвинула еще один ящик. Так и есть. Льняные скатерти и мягкое сукно под них – чтобы приборы и посуда не стучали о стол. Вышитые саше, лежащие между слоями ткани, до сих пор пахли лавандой и апельсином.

Этот дом знавал лучшие времена. Смогу ли я сохранить его или лучше продать этого белого слона и купить небольшой домик на окраине, а то и вовсе квартирку?

Не буду пока торопиться с решениями. Слишком мало я еще знаю.

Уже расстелив белоснежное полотно на столе, я опомнилась. Стирать-то это великолепие придется мне. Ручками. Но убрать скатерть обратно в шкаф не позволило какое-то извращенное представление о гордости. Пусть будет. Красиво.

В буфете обнаружилось несколько супниц, от малюсенькой – на литр – до почти ведерной. Конечно, здесь посуду не засунешь в посудомойку, но это не повод есть поварешкой прямо из кастрюли. Так что супница встала на стол, вокруг почетным караулом выстроились тарелочки с соленьями – послужат закуской. Рядом накрытая салфеткой корзинка с пирожками. Поколебавшись немного, я выставила на стол посуду и разложила приборы по современным правилам. Если здесь принято не так – спишется на «глупость и необразованность» купеческой дочки. Остальные блюда отправились на буфет. Пусть постоялец сам берет, не переломится.

Запах в столовой повис такой, что у меня живот подвело. Я в последний раз оглядела дело рук своих. Так и подмывало художественно размазать по тарелке соус, украсить печенку веточкой свежей петрушки и капнуть свекольным соком для цветового акцента.

Чтобы постоялец решил, будто хозяйка окончательно свихнулась. Да и где взять петрушку посреди зимы?

Кстати, надо бы посадить. На подоконник. Хотя бы лук поставить проращиваться, и укроп, а потом потихоньку можно и мяту и – если попадется – базилик.

Как раз когда я закончила накрывать на стол, с улицы донесся колокольный звон. Сигнал к обеду, как я уже знала из утренней болтовни тетки. Я накрыла тарелки фарфоровыми клошами – явно наследство «заморского повара» – и постучала в дверь постояльцу.

– Кушать подано, – сообщила я, едва сдерживая смешок.

На языке вертелось классическое «садитесь жрать, пожалуйста».

За дверью послышались шаги, я поспешила убраться. Мало радости лицезреть этого надменного типа.

Тетки на кухне по-прежнему не было. Я не стала гадать, ждет ли она, чтобы ее позвали к обеду. Проголодается – придет. Хоть никто не будет мне самой аппетит портить.

Еда и короткая передышка вернули мне силы. Расслабляться некогда: гора грязной посуды укоризненно смотрела на меня из лохани со щелоком. Сейчас еще постоялец добавит. Значит, нужна горячая вода, а для этого придется снова натаскать холодной.