– Огонь очень чувствует настроение и усиливает его, передавая еде. Когда человек готовит, он должен быть спокоен и думать о хорошем. Тогда и еда получается вкусной и на пользу идет. А если повара дергать, ругать и под руку говорить, пища выйдет горькой, злой. От нее только живот болеть будет. Хочешь, чтобы постоялец наш отравился злой кашей?

– Отродясь ничего подобного не слышала, – не сдалась тетка. – Да на этой кухне повар с кухаркой вечно собачились, бывало, и волосья друг другу выдирали. И ничего, батюшка твой ел да нахваливал!

– Так, может, потому у него и рука была тяжелая, что еду, приготовленную с тяжелыми мыслями, ел? – улыбнулась я.

Тетка поджала губы.

– Что ты мелешь, язык без костей!

– Возьми вон каши из печи да позавтракай, – сменила я тему, бросая на разогретую с маслом сковородку лук.

Главное – не передержать его, чтобы карамелизовался, но не успел подгореть. Жаль, помидоров нет. И сыра. К слову…

– А потом скажи мне, где взять денег. Надо на рынок сходить. Молока купить, сметаны, сыра.

– Раскомандовалась! – снова взвилась тетка. – Денег я тебе не дам, отродясь ты не умела с ними обращаться, вечно транжирила. Ишь чего надумала: сыр покупать! И отойди от печи, все испортишь! Готовить ты тоже отродясь не умела, все слуги за тебя делали.

Я вылила на сковородку яйца и засунула ее на под печи. Снова обернулась к тетке.

– Та Даша, которая отродясь ничего не умела, утопилась в проруби, – сказала я, и каждое слово словно падало на пол булыжником. – Ее больше нет.

Тетка разинула рот. Осенила себя священным знамением.

– Что ты несешь!

– Что слышала, тетушка. Той балованной купеческой дочки больше нет. Есть я – та, кого муж выставил из дома за грехи отца. И я умею и готовить, и считать деньги.

– Да откуда бы… – начала она и смолкла под моим взглядом.

– Ты вчера готова была подложить меня под постояльца за вязанку дров. Я не злопамятная, но память у меня хорошая. Ты боишься нищеты и голода. Значит, не мешай мне сделать так, чтобы постоялец был всем доволен, а у нас всегда были дрова и еда на столе. Или справляйся одна. Как знаешь. Я – выкручусь.

Выкручусь, чего бы это мне ни стоило.

В наступившем тяжелом молчании я вынула из печи шкворчащую яичницу. Белок посолить, желток поперчить. Гренки – легкие, поджаристые, хоть и ржаные, уже готовы. Чай он заварит сам.

– Дашенька, да что ж на тебя нашло, – залебезила тетка.

Я не стала отвечать – все, что хотела, я уже сказала. Составила завтрак на поднос и понесла постояльцу. Тот принял его с сухим «спасибо», не молча, и то хорошо. Когда я вернулась в кухню, тетка жевала вчерашний холодный пирог.

– Говорю, транжира ты. Еда осталась, а ты новую готовишь. И денег я тебе не дам. Ты кулёма, кошель срежет кто, а денег у нас и так нет. Схожу сама с тобой на рынок.

Наверное, надо было дожать, но, с другой стороны, я действительно ничего тут не знала. Даже не знала, где рынок, не говоря уж о ценах. Может, и хорошо, что поначалу со мной будет сопровождающая. А там поглядим.

Зимняя одежда у меня оказалась шикарной. Полушубок из чернобурки мехом внутрь, крытый красным бархатом. Вдоль манжет, застежки и по низу – вышивка золотым шитьем. Алый с набивными цветами платок. На фоне этого великолепия моя и без того бледная кожа стала выглядеть белой как снег, и лицо совсем потерялось, хотя, может, это и к лучшему.

Тетка зашла, когда я в очередной раз перерывала сундук.

– Чего возишься?

– Варежки ищу.

Варежек нигде не было. Куда же они могли запропаститься?

– Нету варежек. Батюшка тебе как барыне муфточку справил, на лисе. Ты велела ее продать, чтобы было на что жить первое время. Я и продала.

Значит, надо найти какую-нибудь шерсть и связать себе варежки. Зимой без них никак.

Тетка оглядела меня с ног до головы.

– И полушубок этот хорошо бы продать. Да купить тулупчик простой, вон хоть на зайце. Тоже греет, а на вырученные деньги жить можно.

– Давай до кучи и валенки продадим, по улицам можно и в лаптях ходить, главное, онучи потолще намотать, – фыркнула я.

Украдкой погладила бархат. Продам, конечно, если припрет, но пока поношу. Никогда у меня не было такой красивой вещи. Хотя тяжела, конечно, красота. Мех был выделан по старинке – кожа толстая, гнется плохо. Зато тепло.

Тетка посмотрела на меня с внезапным интересом.

– А что, можно и продать. Лапти-то пятачок пучок на базаре продают, а за валенки почти новые да кожей подшитые можно и полтора отруба выторговать. На неделю еды купить, и еще останется.

Она серьезно. Господи боже, она серьезно! Неужели дела так плохи?

– Тетушка, я пошутила! – воскликнула я.

Если что, я, конечно, не побрезгую ходить в лаптях, но холодно же!

В ее глазах погас алчный огонек.

– А, пошутила… А я-то подумала, за ум взялась. Пойдем, горюшко мое луковое, пока базар не разошелся.