— Обещаю, — шепчу я, ненавидя даже думать об этом. — Я... я позабочусь, чтобы твои брат и сестра нашли твоего дядю, если… — замолкаю. Я даже не могу этого сказать. — А если со мной что-то случится, пожалуйста, позаботься о Лейле.

— Обещаю, — он хрустит костяшками пальцев.

— Я сказал Юсуфу, где живет Лейла, на случай, если мы оба… — и его слова тоже замирают.

— Правильно.

Его глаза изучают меня, и я борюсь с желанием закрыть лицо. Вместо этого я прочищаю горло и беру коробку с лекарствами.

— Что это? — спрашивает он.

— Мое любимое, — отвечаю я, радуясь возможности сосредоточиться на чем-то другом, а не на том, как он смотрит на меня. — Адреналин. Волшебный препарат для сердца. Он спасает столько жизней.

— Как его использовать? — спрашивает он тихим голосом, и я чувствую, что мне тоже может понадобиться укол.

— Прямо в сердце. Но это неважно. Внутривенно тоже действует мгновенно.

Он кивает, но не перестает смотреть, и я начинаю думать, что у меня что-то на лице.

— Эм, это…

— Как твои глаза всегда так ярко сияют? — перебивает он.

— Что? — смеюсь я.

— Когда я впервые тебя встретил, я подумал, что это игра света. Но это не так. В этом складе ужасное освещение, и они все равно выглядят как растопленный мед.

У меня перехватывает дыхание. Его лицо краснеет, и он отводит взгляд, глядя в сторону двери.

— Извини, — запинаясь, говорит он. — Я не хотел быть таким навязчивым.

— Все в порядке, — шепчу я, теребя коробку с адреналином. У меня? Красивые глаза? Давно не слышала этого.

Голоса доносятся через открытую дверь.

— Они убили его. Человека с розами.

— Гиат Матар? — говорит пожилая женщина, потрясенная.

— Да. Он всего лишь подарил военным цветы. Его жена беременна их сыном. Это прямо здесь, на Facebook. Его замучили до смерти.

Коробка с адреналином выскальзывает из моих пальцев и с грохотом падает на землю. Кенан закрывает глаза, и его черты лица искажаются от горя. Когда он наконец их открывает, он встает и останавливается у двери.

— Встретимся в пекарне Al-Ameer, хорошо?

Я киваю, и он уходит. Мое сердце снова начинает биться нормально, но печаль выливается в слезы. Запрокидываю голову и делаю глубокий вдох.

— Думаешь отступить? — спрашивает Хауф, появляясь передо мной.

— Нет, — шепчу я, и мой голос дрожит. На этот раз не от ужаса. — Я их ненавижу.

— Я знаю, — любезно отвечает Хауф. — И должен сказать, что это чудесно выглядит на тебе, — он делает паузу. — То, что я показал тебе вчера вечером, Салама... все эти сценарии могут стать реальностью.

Больно глотать, но мое желание быть сильнее ужасов, с которыми я сталкиваюсь, намного перевешивает все остальное. Это успокаивает мое сердце.

— Не могу сказать, что буду в восторге, если ты уйдешь сегодня. Так ты полностью готова столкнуться с этими последствиями?

Я медленно киваю.

— Это цена будущего со свободой, Хауф. Это цена, которую Хамза платит каждый день. Но я сирийка. Это моя земля, и, как и лимонные деревья, которые росли здесь веками, пролитая кровь не остановит нас. У меня есть вера в Бога. Он защитит меня. Меня насильно кормили угнетением, но я больше не буду глотать его горький вкус. Несмотря ни на что.

Глава 23

Маленькие волоски на моем затылке встают дыбом в предвкушении, когда я пробираюсь мимо людей, рвущихся к месту сегодняшнего протеста.

Площадь Свободы.

Луна парит над нами, указывая нам путь своим нежным прикосновением. В сочетании со слабыми самодельными лампами на батарейках и фонариками я могу видеть все. Молодые люди спешат мимо меня, некоторые несут большие плакаты, нарисованные красным.

Обрывки разговоров, достигающие моих ушей, полны надежды и решимости; люди полны гордости за то, что они все еще сильны спустя год. Интересно, сколько произойдет еще смертей, сколько еще травм, пока их дух не будет окончательно сломлен. Их вера сильна. И в Бога, и в революцию. И теперь, когда они вкусили настоящую свободу, они не могут вернуться в темные дни.

Площадь должна находиться под юрисдикцией Свободной Сирийской Армии, поэтому мы будем в безопасности хотя бы часть ночи, но военные всегда приходят. Я плотно натягиваю толстовку на голову, чтобы никто не мог видеть мое лицо. Несмотря на то, что в темноте трудно различить чьи-либо черты, лучше быть в безопасности. В конце концов, это не имеет значения. В глазах военных нет невинных. Они убьют нас всех, протестующих или нет. Для них идея свободы заразительна, и нас нужно подавить, пока она не распространилась.

Я стараюсь не думать о Лейле и нашем прощании. Не думала, что она меня отпустит. Но что бы ни случилось сегодня вечером, я не пожалею об этом.

Хауф стоит рядом со мной, выглядя как предзнаменование смерти.

— Помни нашу сделку, — говорю я, и он закатывает глаза.