— Он вон там, — бормочет она, прежде чем указать на знакомую могилу несколькими местами ниже.

Мой взгляд прикован к нему, читая слова на его надгробии.

В память о любви

Линкольн Александр Райан

05/31/2011–07/19/2021

Любимый сын, брат и лучший друг

— Черт возьми, — бормочу я, прерывисто выдыхая и проводя рукой по лицу. Читать эти слова так больно.

Не в силах больше ни секунды сосредоточиться на надгробии, я опускаю взгляд на горстку вещей, разбросанных внизу. Там есть пластиковая папка, которая почти до отказа набита бумагами, и я могу только предположить, что это письма, которые Хейзел пишет Линку. Там есть фотография нас четверых - моей семьи: мамы, папы, меня и Линка. Не думаю, что я когда-либо видел это фото, но я помню день, когда оно было сделано. Кажется, что это было целую жизнь назад. Вторая рамка с той же фотографией стоит на столе Линка в его комнате. Я, Зои, Хейзел и Линк, в рамке выгравированы только слова "Четыре мушкетера" , и это вызывает улыбку на моих губах.

На его могиле лежат свежие цветы рядом с футбольным мячом и школьной майкой с его именем и номером на обороте - майкой, которую он заработал во время отборочных игр, но так и не получил возможности использовать. Гордость переполняет мою грудь. Это именно то, чего бы он хотел.

— Кто принес все это? — Спрашиваю я Зои, когда она смотрит на могилу Линка, и нежность сияет в ее полных слез глазах.

— Все, — говорит она мне. — Твоя мама приносит свежие цветы каждую неделю, и я несколько раз видела здесь твоего отца. Я не уверена, как часто он приходит, но я почти уверена, что именно он положил футболку и майку.

— А фотографии?

— Я и Хейзел, — говорит она мне. — Она хотела оставить одного из нас четверых и написала, что мы «четыре мушкетера», но я никогда этого по-настоящему не понимала. И я оставила вашу семейную фотографию, потому что ...

Она замолкает, и я придвигаюсь ближе, беру ее за руку и притягиваю к себе.

— Потому что? —Подсказываю я.

Она поднимает руку и незаметно вытирает глаза.

— Потому что я знала, что ты не навещал его, и я хотела, чтобы Линк помнил, как сильно ты его любил, и если по какой-то причине он не сможет смотреть на тебя, то он сможет вспомнить твое лицо здесь.

Мое сердце разбивается вдребезги, и я прижимаюсь губами к ее виску, запечатлевая долгий поцелуй, не желая отстраняться так скоро.

— Боже, Зо. Я тебя не заслуживаю.

Она выдыхает и прижимает руку к моей груди, ее подбородок вздергивается, чтобы встретиться с моим взглядом.

— Ты хотел бы с ним поговорить?

— Я... — Я замолкаю, застигнутый врасплох. — Я даже не знаю, что бы я мог сказать.

— Просто расскажи ему о своей жизни. Как у тебя дела, как сильно ты скучаешь по нему и хотел бы, чтобы он был здесь. Расскажи ему о чувстве вины, которое ты испытывал, и о борьбе, с которой ты столкнулся, пытаясь ориентироваться во тьме. Скажи ему, что тебе жаль, что ты не был тем человеком, которым хотел быть последние три года. Он захочет знать, что ты пытаешься добиться большего, и, если у тебя возникнут сомнения, расскажи ему о своих проделках с Хейзел или о том, как продвигается футбол.

Давление на мои плечи спадает, и нервы становятся почти невыносимыми, когда Зои высвобождается из моих объятий и подходит прямо к краю его могилы. Она наклоняется и хватает пластиковую папку с письмами Хейзел, прежде чем прижать ее к груди.

— Я буду у машины, — говорит она мне. — Если только ты не хочешь, чтобы я осталась.

Я обдумываю это, перебирая варианты, прежде чем слегка качаю головой.

— Со мной все будет в порядке, — говорю я ей, нуждаясь в том, чтобы найти в себе силы справиться с этим, стать братом, которым Линк всегда считал меня.

Зои слегка улыбается мне, прежде чем ускользнуть, и, прежде чем я успеваю опомниться, оказываюсь на траве перед его могилой, мой взгляд прикован к надписи на гранитном надгробии. Я сижу несколько минут, понятия не имея, с чего начать, но в ту секунду, когда я это делаю, слова, кажется, льются сами собой.