Бородатый разворачивается, чтобы бежать, но я материализуюсь прямо перед ним, и он врезается в меня. Не давая ему даже секунды на мольбы, я сжимаю обе руки у него на шее и вырываю голову прямо с плеч.

Ярость ослепляет меня, лишая всякого рассудка. Они причинили ей боль. Они, мать их, причинили ей боль. Теперь я сделаю то же самое.

Кодекс Жнецов запрещает жнецам причинять вред людям, и я знаю, что после этого пути назад не будет. Но никто не смеет тронуть её и думать, что ему это сойдёт с рук.

Месть охренительно сладка.

Я перевожу взгляд на двух последних трусов, бегущих по улице и орущих о помощи. Зловещая улыбка растягивается на моих губах, когда мои тени настигают их, обвиваются вокруг горла, обрывая крики, и тащат обратно.

Их перепуганные взгляды впиваются в меня, когда их бросают к моим ногам.

Я одариваю их хищной улыбкой:

— Тц-к. Я ещё не закончил.

Ритмичное бип… бип… бип… — первое, что я слышу. Потом приходит шипение воздуха, словно гигантский Дарт Вейдер навсегда застрял в режиме вдоха.

Веки тяжёлые, будто к ним приклеили свинцовые грузики. Я заставляю себя открыть глаза, моргаю, щурясь от жёсткого, стерильного света. Белое. Всё белое. Белые стены, белые простыни, белый потолок, который кажется километрах в десяти.

И тут я слышу мягкий голос, пропитанный тревогой:

— Лили? Милая, ты меня слышишь?

Голова плывёт. Будто внутри набили вату. Я поворачиваюсь… или, по крайней мере, пытаюсь, и вижу маму. На её лице морщины, которых я не помню, а глаза покрасневшие. Она выглядит измотанной. Рядом сидит Ханна, вся на нервах, вытирает слёзы со щёк.

— Мам? — голос хрипит, едва слышно.

— Ох, солнышко! — она тянется к моей руке. — Ты очнулась!

— Что… где я? Что случилось? — я слабо сжимаю её пальцы.

Её улыбка дрожит.

— Ты в больнице, милая. Что-нибудь помнишь?

Я лихорадочно копаюсь в голове, но это похоже на попытку ухватить дым. Ничего. Пустота. В груди поднимается паника.

— Нет. Я… нет.

— Полиция считает, что на тебя напали, — мамино лицо становится ещё тревожнее.

Напали? Дыхание перехватывает. Сердце начинает колотиться о рёбра. Кто? Зачем?

— Напали? — шепчу я, и слово на вкус словно пепел. — Но… я ничего не помню. Вообще ничего.

Она снова сжимает мою руку.

— Всё хорошо, милая. Врачи сказали, что из-за травмы возможна потеря памяти. Они внимательно наблюдают за тобой. Постарайся расслабиться.

Расслабиться? Как, мать его, я могу расслабиться, если не знаю, кто хотел причинить мне боль? Если я не могу вспомнить даже сам момент нападения?

— Сколько я тут? — спрашиваю дрожащим голосом.

Мама вздыхает, взгляд смягчается.

— Четыре дня, дорогая. Ты потеряла много крови. Очень много.

Четыре дня? Четыре дня моей жизни исчезли, и вместо них — пустота. Четыре дня, когда кто-то где-то пытался меня убить. Ну, судя по всему… пытался и почти сделал. Всё тело ломит так, что я едва могу шевелиться.

Писк аппаратов вдруг кажется громче, настойчивее, как постоянное напоминание о моей уязвимости. Я заперта в белой комнате, среди этих сигналов и запаха антисептика, с пугающей дырой там, где должны быть воспоминания.

— Я сейчас вернусь. Скажу врачам, что ты проснулась, хорошо? — говорит мама, быстро улыбается и выходит.

Погодите-ка… Футбольный матч был четыре дня назад. Последнее, что я помню, — как поругалась с Остином и пошла домой. А потом… ничего.

— Прости, что меня не было рядом! Я должна была быть, должна была тебя дождаться. Но я увидела, что ты разговариваешь с Остином, а Джейсон сказал, что, может, вы разберётесь со своим дерьмом и тот тебя подвезёт… — тараторит Ханна, но я останавливаю её, беря за руку.

— Эй, хватит. Это не твоя вина. А моя. Мне не стоило идти одной посреди ночи, — успокаиваю её, выдавливая улыбку.

Она кивает, слёзы всё ещё катятся, и крепче сжимает мою ладонь.

— Я схожу за кофе. Тебе принести что-нибудь?

— Что-нибудь сладкое. Мне срочно нужен сахар, — говорю я, и она фыркает со смешком, встаёт и идёт к двери.

Я долго выдыхаю, когда она уходит, пытаясь осознать, в какой ебанутой ситуации я оказалась.

— Не против, если я вторгнусь в твои мысли? — внезапно раздаётся глубокий голос из угла у моей кровати, и я вздрагиваю.

Я смотрю на него, одновременно растерянная и почему-то с облегчением.

— Векс?

— Привет, дорогая. Как ты?

Я нервно смеюсь.

— Как будто меня поездом переехало, если честно.

Он тихо смеётся. Настоящий смех, от которого мне становится тепло внутри. Он отталкивается от стены и подходит ко мне, двигаясь плавно, почти бесшумно, и берёт мою руку.

— Рада тебя видеть, — выдавливаю я, сжимая его пальцы.

И вопрос, который я держала в себе, вырывается сам:

— Где ты был? Я не видела тебя больше недели.

Его лицо темнеет, юмор исчезает, как дым. Векс отпускает мою руку и проходит к изножью кровати, поворачиваясь ко мне спиной.