— А ты как думаешь? — он с угрозой прищуривается. — Как у тебя с когнитивными способностями? Сможешь догадаться, что последует, если ты откажешься зашить мою рубашку?

Если я откажусь, то меня, вероятно, уволят.

Мгновенно представляю себя у кадровика, потом на улице с картонной коробкой в руках. А в ней — фотография сына в рамочке, маленький печальный кактус с короткими иголками и кружка с надписью «Улыбнись».

А потом я вспоминаю свой ипотечный договор. У меня еще два года ипотеки.

Понимаю. Я проиграла.

— Мне через пять минут надо вернуться к нашему дружному коллективу, — ехидно говорит Михаил Валентинович, не спуская с меня взгляда. Лёгкая тень падает на рельеф его живота. — Нужно будет поблагодарить вас всех за невероятно удачный второй квартал и за высокие показатели. В порванной рубашке я никак не могу появиться на сцене. Это некомильфо.

— Ну, наш дружный коллектив действительно показал высокие показатели в этом квартале, — почти машинально возражаю я и, покорившись судьбе, семеню к дивану. Сажусь на самый его край, с противоположного от босса угла. Аккуратно, как святыню, раскладываю рубашку на коленях. Нахожу разрыв — небольшой, но заметный, у шва по левому боковому шву. Достаю из сумки косметичку, а из неё — блестящий футляр-игольницу.

— А ты с какого отдела? — уточняет Михаил Валентинович, наблюдая, как я с дрожью в пальцах пытаюсь вдеть нитку в иголку.

Я возмущённо разворачиваюсь к нему, приподнимая брови.

— Вы даже не знаете, с какого я отдела?

Он пожимает плечами — мощные дельтовидные мышцы плавно движутся. И, не испытывая ни малейшего стыда, почёсывает ладонью грудь, поросшую седой тестостероновой растительностью.

— И, если честно, я даже не знаю, как тебя зовут.

От злости я все же вдеваю нитку в ушко иголки. Теперь надо завязать узелок.

— Позднякова Вера Николаевна, — тихо, но чётко говорю я, концентрируясь на узелке. — Старший менеджер отдела логистики.

— Не думаю, что тебе место в отделе логистики, — задумчиво произносит он, поднимается с подлокотника и неторопливыми, широкими шагами начинает расхаживать передо мной.

Останавливается у окна, глядя на город, его спиной к свету он кажется ещё более массивным и рельефным силуэтом. Потом разворачивается. Совершенно не стыдясь своего голого торса. Будто так и надо.

Будто он не видит во мне женщину, которую можно смутить мужской наготой.

— Знаешь, я в этой жизни не могу понять одну вещь.

— Что? — спрашиваю я, делая первый стежок. Ткань плотная, приходится нажимать с небольшим усилием.

— Почему мужья позволяют своим жёнам работать?

Я замираю на секунду. Потом протягиваю нитку.

— Я разведена. Уже как пятнадцать лет.

Слышу разочарованное цыканье.

Игла в моих пальцах замирает. Я поднимаю на него глаза. Страх потихоньку начинает вытесняться жгучим, неконтролируемым раздражением.

— Все настолько плохо? — он снова идёт ко мне, останавливается так близко, что его ширинка почти у моего лица. — И что в тебе не так, что ты столько лет осталась одна?

2

— Вам не кажется, Михаил Валентинович, что вопросы о моей личной жизни, — несколько мелких и плотных стежков на разорванном шве рубашки, — не ваше дело?

Иголка в моих пальцах слегка дрожит. Я не смотрю на Михаила Валентиновича, сосредоточившись на ткани, но кожей чувствую его удивленный взгляд.

Как посмела эта жалкая одинокая баба что-то против вякнуть?

Воздух в комнате отдыха вдруг становится гуще.

— Типичный ответ типичной неудачницы, — громко и несогласно хмыкает он.

Где-то за окном, во всю стену, мерцает ночной город — жёлтые огни окон, красные нити машин, холодная синева неона.

Я закусываю нижнюю губу до боли, зажмуриваюсь на секунду и медленно выдыхаю.

Внутри всё кипит, о я напоминаю себе: два года ипотеки. Квартальная премия. Ремонт ванной. Эта проклятая раковина, которая подтекает уже месяц. Раковина и старая сантехника побеждает мое достоинство.

Михаил Валентинович, как настоящий хищник с многолетним стажем чувствует мою уязвимость. Чувствует, что сейчас я — сладкая, беззащитная жертва, на которой можно как следует потоптаться. Поунижать. Полюбоваться своим превосходством.

Ох, лучше бы я осталась в главном зале, терпела пьяные разговоры бухгалтерши Люды и её бесконечные истории про кота, чем вот это.

— Михаил Валентинович, — я аккуратно протыкаю тонкую хлопковую ткань, делаю очередной мелкий, почти невидимый стежок, — есть всё же определённые приличия в обществе.

Я кошусь на него напряжённо и настороженно. Он стоит у окна, его мощный силуэт заслоняет часть городских огней. Свет лампы скользит по рельефу его плеч и подсвечивает грудь.

Сколько он часов тратит в тренажерном зале, чтобы вот так выглядеть в свои пятьдесят?

И почему другие мужчины в нашем офисе не следуют его примеру? Все они какие-то мелкие, пузатенькие, лысенькие колобки.