— И да, и нет. Он считал себя англосаксом, хотя был незаконорожденным сыном англосаксонского дворянина и нормандской девушки.

— Как он встретил твою мать?

Он сжал челюсть.

— Есть необходимость в это углубляться?

— Пожалуйста, — я погладила его по волосам. — Ты знаешь все обо мне, а мне практически ничего о тебе не известно. Только о брате и крестовом походе…

— Хорошо. История становится мрачной, начиная с происхождения моего отца. После завоевания король Вильгельм перенес двор вместе с дворянами в Англию, отобрал землю и титулы у местных англосаксов и передал их нормандцам. Мой дед по линии отца остался ни с чем, но отцу удалось каким-то образом все вернуть. Дед никогда открыто не признавал его своим сыном, поэтому дал ему нормандское имя де Клэр, а не свое — Оукли, — Торин нахмурился, словно обеспокоенный чем-то.

— Мама была дочерью графа д’Аргуэ. Ее родители и дедушки с бабушками были весьма известны при дворе. Когда мои родители познакомились, король отдал моему отцу графство и земли, которые когда-то принадлежали моему деду. Незаконнорожденный сын стал графом Уортингтон, — он нахмурился. — Но этого было недостаточно для моего отца. Он был сильный. Амбициозный. Жестокий. Он сделал тех, кто был рядом, несчастными.

Я почувствовала, как он напрягается, когда говорит о своем отце. Я взъерошила пальцами его волосы, откинула локоны со лба и запрокинула голову, а затем стала целовать его, пока он не расслабился. Погладила его по щеке. Поцеловала лоб.

— Расскажи мне побольше о своей матери.

— Я не могу сосредоточиться, когда ты так делаешь, — пробормотал он охрипшим голосом.

Я перестала ласкаться к нему.

— Все. Я больше не буду тебя отвлекать.

Парень рассмеялся:

— Ты сидишь у меня на коленях.

— Я переберусь на другой конец комнаты.

Руки Торина сжались, крепко удерживая меня на месте.

— Ты отвлекаешь меня, находясь в одной комнате, Веснушка. Твой голос. Твой смех, — он закрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул. — Твой аромат. У моей сущности есть способ найти тебя, поэтому независимо от того, куда ты убежишь, я всегда найду тебя.

Тогда почему кто-то, кто был похож на него, искал меня в будущем?

— Я не уверена, что это — угроза или обещание, но звучит так, словно ты собираешься меня преследовать, а это не романтично.

— Я могу быть романтичным.

Да, он мог.

— Как звали твою мать?

— Аделаида, — сказал Торин.

Я усмехнулась.

— Как город в Австралии.

— Да. Она была совершенной. Знатная по рождению, но простая в глубине души. Мой отец пользовался ее подсказками. Ее не интересовала придворная жизнь или мода, это было для нее скучным. Она научилась говорить на английском языке и с достоинством относилась к слугам, тогда как ее коллеги-аристократы говорили по-французски и относились к слугам-англичанам как к дерьму. Если поселяне нуждались в помощи, она помогала. Если им нужна была еда, она снабжала их продуктами. В нашем доме принимали раненых солдат, и она помогала лечить их травами и целебными мазями, которые сама готовила. Все любили ее.

Несмотря на то, что он сказал раньше, травы и целебные мази показались мне подозрительными.

— Итак, вы говорили по-французски?

— Да, и по-английски. После того, как Лавания обратила меня, мне потребовалось три года, чтобы узнать все, что нужно, о рунах, Бессмертных и Валькириях. Наш курс был не таким интенсивным, как у некоторых людей, — он сжал мою талию, лаская пальцами кожу. Мне пришлось заставить себя сосредоточиться. — У Лавании был замок в Нормандии и около трех сотен Бессмертных под опекой. Я украдкой сбегал, чтобы понаблюдать за моей матерью. Я смотрел на нее, шел рядом с ней и слушал, когда она разговаривала со слугами или друзьями о нас — о себе, Джеймсе и обо мне, — его голос звучал еще более угрюмо. — Она тяжело переживала нашу смерть. У нас не было детей, так что после нас ничего не осталось. И было трудно быть так близко к ней, но не сказать ей, что я все еще жив, и облегчить ее боль, — его голос совсем охрип.

Слезы наполнили мои глаза и потекли по щекам на его волосы.

Руки Торина вокруг моей талии были похожи на тиски.

— Я не мог уйти. Я пытался так много раз, но всегда возвращался. Я не мог дать ей то, что она хотела, но она была там для меня. Даже если она об этом не знала, — Торин выдохнул воздух. — Я начал воспринимать бессмертие как проклятие. Я был жив, но внутри все превратилось в пепел, моя связь с теми, кого я любил, разрывалась.

Неудивительно, что он не хотел меня обращать. Он говорил, что бессмертие было хуже смерти, и умолял меня не делать этого. До сих пор я не понимала, почему.

Мои руки сжались вокруг его плеч.