Гриша что-то неразборчиво пробурчал себе под нос, с досадой забрал дам (при этом я заметил, что его губы тоже тронула улыбка) и больше до самого конца вечера в разговоры не вступал. Только угрюмо сопел и хмуро разглядывал свои карты.

Игра продолжилась, но атмосфера в каморке неуловимо изменилась. Если раньше я был просто «поваром, которого привёл Степан», то теперь стал своим парнем. Парнем, который умеет за себя постоять, не марая рук и не портя хорошую компанию.

Остальные стали обращаться ко мне проще, без прежней настороженности. Шутили, продолжали травить байки, а иногда и спрашивали совета. Я чувствовал, как с каждой минутой всё крепче врастаю в эту компанию, в эту жизнь.

В этой маленькой победе без единого удара, без грубых слов и угроз было больше настоящей силы, чем в любой уличной драке. Я закрепил свой авторитет. И сделал это по своим правилам, оставаясь верным себе.

Когда вечер подходил к концу, и мы начали собираться домой, Степан задержал меня у порога.

— Знаешь, Игорь, — сказал он негромко, чтобы не слышали остальные, — сегодня ты показал себя настоящим мужиком. Не всякий сумел бы стерпеть и не махать кулаками.

Я пожал плечами, но внутри чувствовал удовлетворение. Ещё один шаг к тому, чтобы стать в этом мире не чужаком, а своим.

***

В середине дня в «Очаге» царила та особенная тишина, которая бывает только между обедом и ужином. Я стоял за стойкой и методично счищал чешую с карпа — крупного, серебристого красавца, которого собирался превратить в нечто волшебное к вечеру. Нож в моих руках двигался ловко и уверенно, словно всю жизнь я только тем и занимался, что потрошил рыбу.

Настя сидела напротив и перебирала гречку. Её пальцы порхали между зёрнышек так быстро, что я едва успевал следить. Мы болтали о всякой ерунде — о погоде, о том, что завтра нужно купить муки, о соседской кошке, которая повадилась воровать с нашего крыльца остатки еды.

— А помнишь, как ты в детстве боялся этой кошки? — смеялась Настя. — Кричал, что она тебя съест.

Я улыбнулся, не поднимая головы от рыбы. Конечно, я не помнил. Но зачем портить сестре настроение?

Дверь тихонько скрипнула. На пороге появилась бабушка Марфа — наша соседка, крошечная старушка с глазами цвета выцветшего неба и руками, которые дрожали, словно осенние листья на ветру. Она стояла у входа и мялась, явно не решаясь войти.

— Игорёк, сынок, — начала она дрожащим голосом, теребя край потёртой шали. — Не хотела беспокоить, но больше некого попросить. Мой «Рекорд» совсем сдох.

Я отложил нож и вытер руки о фартук. Я ведь говорил, что отец меня многому научил в деревне? А вот когда мы перебрались в посёлок городского типа (по сути, та же деревня, только с большими домами) он взялся за меня с ещё большим рвением. И вот тогда я познакомился и с электроникой.

Стоило об этом подумать, как пальцы невольно дрогнули. Точно так же, как в первый раз, когда я узнал, какая на самом деле сила тока.

— Конечно, бабушка Марфа, — ответил я, улыбаясь. — Только рыбу закончу и приду. Посмотрим, что с вашим стариком случилось.

Вот сомневаюсь что даже с здешней магией телевизоры сильно отличаются от тех что были в моем мире.

Настя подняла на меня взгляд, полный гордости. Я видел, как она удивляется переменам во мне. Ещё недавно её брат был хмурым и замкнутым, а теперь… Теперь готов бросить всё и помочь соседке с телевизором.

— Я сама с карпом управлюсь, — сказала она, решительно встав из-за стола. — Иди к бабушке. А то она без своих передач совсем загрустит.

Я кивнул и снял фартук. Холодная вода обожгла руки, когда я их ополаскивал. Подошёл к старушке и подмигнул:

— Ведите, показывайте больного.

Лицо бабушки Марфы засияло, морщинки разгладились.

— Ой, спасибо тебе, родненький! Дай бог здоровья! Уж и не знала, что делать. Без телевизора как без рук — и новости не узнать, и про здоровье ничего не посмотреть.

Она засеменила к выходу, а я пошёл следом.

Гениальный шеф-повар, начинающий кузнец, а теперь ещё и телемастер-самоучка, — усмехнулся я про себя. — В этом мире я тоже становлюсь настоящим мастером на все руки.

***

Квартирка бабушки Марфы напоминала музейную экспозицию — крошечная, уютная, пропахшая сушёной мятой и нафталином. В углу, словно древний идол, возвышался виновник всего переполоха: телевизор «Рекорд» образца восьмидесятых (естественно, из моего мира). Массивный деревянный ящик с выпуклым экраном-линзой выглядел настоящим динозавром эпохи старой империи (да, эта Российская империя пережила не одну революцию, и чуть ли не сменила политический строй, но… мы всё ещё в монархическом государстве).

Я вооружился отвёрткой и принялся за дело. Задняя крышка поддалась не сразу — винты прикипели намертво. Когда я наконец снял её, внутренности телевизора предстали во всей красе: паутина проводов, старые радиолампы и толстенный слой пыли, который накапливался десятилетиями.