— Чёрт, я обожаю, когда ты трогаешь себя. — Я провожу языком по её соску так, как ей нравится, и чувствую, как её мышцы сокращаются вокруг меня. — Лео, я хочу, чтобы ты смотрела на меня, когда кончаешь.

Она открывает глаза в тусклом свете комнаты. Я теряюсь в ощущении её тела, бесконечном синем цвете её взгляда и волне эмоций в моей груди. Они накрывают меня, как волна, и я позволяю себе утонуть в этом.

— Я ещё не готов, чтобы это закончилось.

Она приподнимает бёдра, что заставляет меня войти в неё ещё глубже. — Это только начало, Каллум, — шепчет она. Её пальцы продолжают кружить вокруг клитора, а другой рукой она берёт подушку и подкладывает под приподнятые бёдра. Новый диапазон движений наполняет меня экстазом при каждом толчке, и стон, который вырывается из её груди, говорит мне, что я не один.

Видеть её такой уверенной в себе, в том, чего она хочет, заставляет меня еще больше влюбиться в неё. Это заставляет меня хотеть отдать ей весь мир. Мою жизнь. Мою душу.

Она всегда была такой, напоминаю я себе. Думать иначе всё это время было просто идиотизмом с моей стороны.

Её тёмные, дикие волосы разлетаются по моим простыням, кожа розовеет, спина выгибается от удовольствия. Это красота, которая откровенна и бесстыдна. Это каждая моя сокровенная фантазия о ней с того дня, как она вошла в мою жизнь.

Не в силах больше сдерживаться, я вхожу в неё со всей силой. Равномерный ритм сменяется отчаянием. Мне нужно быть как можно ближе к ней. Она — солнце, а я готов сгореть.

Её внутренние стенки сжимаются вокруг меня, её рука сжимает мой бицепс, удерживая себя, пока нарастает её собственный оргазм.

— Я кончаю, — прохрипела она.

— Я здесь, с тобой.

Звёзды взрываются перед моими глазами, но я наблюдаю только за ней. Удовольствие между нами нарастает до прекрасного крещендо, а затем мы опускаемся вместе.

Когда последующие волны проходят, я отстраняюсь от неё и выбрасываю презерватив. Она переворачивается на бок, оставляя место для меня позади себя, и удовлетворённо вздыхает, когда я обвиваю её своим телом.

— Я так скучал по тебе, — шепчу я, прижимаясь к влажной коже её шеи. Затем провожу по ней языком, и она смеётся.

— Прекрати, щекотно! — визжит она, а потом переворачивается лицом ко мне. Её выражение становится серьёзным. Она проводит рукой по моей щеке, вдоль уха, вниз по линии челюсти, взглядом следуя за движением пальцев. — Я тоже скучала. Больше, чем ты можешь себе представить.

Я улыбаюсь, греясь в сиянии её счастья. Впервые я вижу её по-настоящему — без тех стен, которые она годами возводила вокруг себя. У неё появились первые морщинки от улыбок, и это радует. Значит, она всё-таки смеялась. Даже сквозь горе. Значит, впереди ещё есть радость.

Её рука скользит вниз, находит амулет, висящий между грудей. Тот самый, с которым она никогда не расстаётся. Я накрываю её ладонь своей и переворачиваю наши руки, чтобы рассмотреть поближе. Молочно-белый камень, какого я ещё не видел, овальной формы, в тонкой золотой оправе. Я поворачиваю его в мягком свете, пытаясь понять, из чего он сделан.

— Он из праха Поппи, — говорит она, отвечая на мой невысказанный вопрос.

Глаза наполняются слезами, но я моргаю, прогоняя их. Это счастливый момент — она делится со мной нашей дочерью. Не хочу плакать сейчас.

Я подношу камень к губам и целую его, прежде чем отпустить, чтобы он снова лёг на её кожу. Она смотрит на меня с приоткрытым ртом, но не произносит ни слова.

— Расскажи мне о ней.

Она начинает поворачиваться к краю кровати. — Я принесла дневник, ты можешь прочитать…

Я кладу руку ей на бедро, не давая подняться. — Я хочу услышать от тебя.

Она прикусывает нижнюю губу.

— Эй, — шепчу я, прижимая губы к её лбу. — Не обязательно грустное. Расскажи о хорошем.

— О хорошем? Например, о чём?

Я сжимаю губы, прищуриваюсь, перебирая в голове бесконечный список того, что хочу знать. — Например, что ты любила есть, когда была беременна?

Она смеётся, и этот звук как музыка. — Takis и вишнёвая Pepsi. Не одновременно.

— Но ты же ненавидишь острое!

Леона переворачивается на спину, глядя в потолок — невидящий взгляд, будто возвращается в то время. — Знаю, но беременность заставляет делать безумные вещи.

— Что ещё? — я подпираю голову рукой, не в силах отвести взгляд от её обнажённого тела. — Хочу знать всё.

— Она любила, когда я пела, — говорит она с мягкой улыбкой. — Особенно рождественские песни. Когда я поехала домой на каникулы, живот ещё не был заметен. Кроме утренней тошноты, я и не чувствовала себя беременной. Но однажды вечером мама и я танцевали под Rockin’ Around the Christmas Tree — и это был первый раз, когда я почувствовала, как она пинается. Даже после Рождества я продолжала напевать колядки — чтобы она радовалась.

Я вижу это так ясно, что боюсь заговорить.

Она, должно быть, замечает, как меняется моё лицо, потому что оборачивается ко мне. — Всё в порядке?

Я киваю и убираю с её лба прядь волос. — Я просто… очень тебя люблю.