— Я не собираюсь это обсуждать с тобой.

— Со мной? — он ворует чипс из миски. — Я ведь помню, как ты думала, что «барбекю» означает «вечеринку с Барби».

— Нам тогда было по четыре!

— Вот именно. Так что не скромничай. Что не так с мистером Apple Watch?

Но Майк знает — я всё равно ничего не скажу. Это одна из немногих тем-табу. И не только потому, что он мой бывший — хоть это и было ещё в школе — или потому, что мы иногда всё ещё спим.

А потому, что я знаю: Майк не лучше моей матери. Оба надеются, что когда-нибудь я сброшу свой циничный кокон и превращусь в влюблённую бабочку, порхающую в объятия какого-нибудь обеспеченного кавалера. Может, стоило сказать это Генри: «Я здесь, чтобы просто убедить маму, что не повторю её печальную судьбу. Весенняя свадьба?»

— Ну же, Клементина. Колись.

— Он не любил собак.

— А, — кивает Майк, удовлетворённо. — Поцелуй смерти.

Резкий визг детских голосов проносится по залу, и я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как два мальчишки с грохотом падают на ковёр. И сразу начинают рыдать.

Майк тяжело вздыхает. В глазах — ноль жизненных сил.

— Я разберусь, — смеюсь я. — Доешь мои энчилада?

— С удовольствием, — отвечает он с выражением глубокой признательности.

Я надеваю красный фартук, бросаю злополучные сорок долларов в банку для чаевых и возвращаюсь к работе.

К моменту, когда я заканчиваю смену, аптека почти закрыта. Внутри играет убийственный трек из восьмидесятых, и я киваю в такт этому величественному ритму, пока не нахожу Лу за прилавком. Приходится подкупить его бесплатными прогулками для его сибирского хаски, чтобы он позволил мне забрать мамин циклобензаприн, но в итоге я получаю и лекарство, и новую коробку мороженого.

Когда я возвращаюсь домой, изнутри уже гремят «Секретные материалы» — так громко, что слышно, даже у входной двери.

— Марафон всё ещё идёт? — кричу я, бросая ключи в лоток в форме коровы и скидывая ботинки у расписанной вручную подставки для обуви с садовой тематикой. Я невольно улыбаюсь, глядя на облупившуюся краску и маленькие грибочки с колпачками.

У нас с мамой никогда не было чёткого представления о стиле нашего дома — мы просто чувствуем, когда вещь дианентинская. Это слово мы придумали сами, объединив наши имена — Диана и Клементин — для описания всего, что нравится нам обеим.

Ярко-жёлтая керамическая ваза в форме банана, в которую можно ставить цветы с двух концов? Дианентин. Тай-дай салфетки для ужина? Дианентин. Подушка на диване с вышитой надписью «FBI’s Most Unwanted»? Тоже дианентин. Особенно она — ведь мы смотрели все сезоны «Секретных материалов» как минимум трижды.

— Быстрее! — доносится голос мамы из подвала. — Сейчас будет сцена, где Франкенштейн приглашает её на танец!

— Иду, — откликаюсь я, роясь в морозилке, забитой пинтами мороженого, в поисках своей последней наполовину съеденной упаковки Ben & Jerry’s Phish Food, и достаю из холодильника банку содовой. — У Уиллоу есть её кость?

— Нет, — кричит мама. — Можешь принести?

Я возвращаюсь за любимой Y-образной костью нашей собаки, валяющейся на её лежанке. С полными руками вкусностей я забегаю в подвал и нахожу маму на диване — рядом с ней свернулась Уиллоу. В воздухе густо висит аромат цитрусов — свечи, наверное, горят уже несколько часов.

— Как дела на работе? — спрашивает мама, не отрывая взгляда от телевизора.

У меня сжимается сердце. По её голосу я сразу понимаю: фибромиалгия снова даёт о себе знать. Обычно её глаза сияют, но сейчас потускнели; блестящие светлые волосы собраны в небрежный узел. Она машинально мнёт плечо — явно болит весь день.

— Как обычно, — отвечаю я. Не стоит рассказывать ей про неудавшееся свидание. Впрочем, это уже можно считать частью «как обычно».

Я передаю ей таблетки и содовую, и она, как профессионал, запивает всё одним глотком. Потом протягиваю Уиллоу кость, мысленно напоминая себе подстричь ей чёлку — у нашей овчарки имя выбрано не зря: шерсть полностью закрывает глаза. Интересно, видит ли она вообще тот жевательный лакомый кусок, который сейчас засовывает в пасть. Я целую её в макушку — и тут же чихаю. Уиллоу даже ухом не ведёт.

— Господи, ты же только что была в аптеке — неужели не купила себе антигистаминные таблетки?

— Они стоят, типа, тридцать баксов, — сказала я, отодвигая её руку, чтобы самой помассировать плечо. — Мои чихи — часть моей личности. Что если ты ослепнешь однажды? Как ты узнаешь, где я?

Мама закатила глаза.

— Если я тоже ослепну, можешь просто вывести меня во двор и пристрелить, в стиле Старого Брехуна2.

Я хлопаю её по плечу. — Эй. Ничего смешного.

— Бет сказала, Майка повысили. Впечатляет, правда?

— Угу, — бормочу, сосредоточенно разминая узелок на её плече.

— Может, нам всем вместе сходить поужинать, отпраздновать?

— Обязательно.