Комок в моем горле увеличился в десять раз, когда его глаза наполнились слезами.

— Мне так жаль, папа.

— Ты знала, что она оценивала мои проповеди?

— Оценивала?

Он кивнул.

— Мы оставляем тетради на скамьях, чтобы детям было на чем рисовать, кроме сборников гимнов и Библии. Каждую неделю она брала листок, ставила мне оценку, а затем добавляла его в пожертвования. На прошлой неделе было очень тяжело осознавать, что в тарелке для пожертвований не будет оценки.

У меня в горле застрял комок.

— Она когда-нибудь ставила тебе двойки?

— Четверка — самая низкая оценка, которую она мне поставила, и это потому, что я ссылался на «Левит». Ей не особенно понравилась эта книга. Она назвала ее скучной и слишком длинной.

— Это так… по-нэновски. — У нее были твердые убеждения, но она излагала их таким образом, что, независимо от того, согласны вы с ними или нет, вы не могли не восхищаться.

— Да, это так. Я вытянул счастливую соломинку, когда речь шла о родителях. — Он выдавил из себя улыбку, смахивая слезы. — Я счастлив, что смог прожить с ними так долго.

Папа вырос в Бозмене. Именно здесь выросли Нэн и мой дедушка. Монтгомери жили в Монтане на протяжении четырех поколений, и лишь немногие переехали — и остались в стороне.

За исключением меня.

Мой отец учился в колледже в Бозмене, где и познакомился с мамой. Проработав год, он решил стать священником. Он перевез свою семью — Уокеру тогда было два месяца — в Колорадо, где получил степень магистра богословия в семинарии. Я родилась в Айдахо, где папа был священником в маленькой церкви. Затем звезды сошлись, и он смог возглавить церковь, в которой вырос. Церковь Нэн.

Его церковь.

Они перевезли нас сюда за три дня до моего первого дня рождения.

Отец проработал в этой церкви двадцать шесть лет. Он всегда говорил, что пастору не стоит слишком укореняться. Что он поищет другого пастора, когда его срок станет слишком долгим. Главным образом, он хотел убедиться, что мы, дети, сможем окончить школу Бозмена.

И все же он был здесь.

Останется ли он до пенсии? Я не могла представить, что мама и папа не будут жить в том доме, не будут служить обществу.

— Ты готова петь с Грэмом? — спросила мама, потягивая воду.

Грэм.

Я опустила взгляд, не желая, чтобы они видели румянец, заливший мои щеки.

О чем, черт возьми, я думала прошлой ночью? У меня был секс. Секс с Грэмом.

Мы всегда испытывали невероятную страсть друг к другу, даже когда были неуклюжими подростками, но прошлая ночь была… вау. Внутри у меня все пульсировало и болело.

Что за чертова путаница. Сопротивляться Грэму прошлой ночью было невозможно. В его поцелуях было столько жара и необузданной похоти. В его прикосновениях было столько нежности. Когда он был во мне, все казалось правильным.

Затем он напомнил мне, что наши жизни развиваются в противоположных направлениях. У него родился сын. Я понимала его потребность в простой жизни.

Моя жизнь была совсем не простой.

И я не смогла остаться.

Я подождала, пока он заснет, пока его грудь не начнет медленно и глубоко вздыматься и опускаться, затем я собрала свою одежду и выскользнула из дома, одеваясь в его гостиной, пока ждала такси, которое отвезет меня домой.

Как я посмотрю ему в глаза сегодня? Как я буду петь рядом с ним?

— Куинн?

— О, прости, мам. — Я не ответила на ее вопрос. — Да, я думаю, мы готовы.

— Что ты исполнишь?

— «Факел». Это одна из песен группы. — Я понятия не имела, слушает ли моя мама мою музыку.

Мы сидели молча, и никому из нас не было что сказать радостного в такой день, как этот, пока папа не встал из-за стола и не отнес свой пустой стакан в раковину.

Мама проводила его печальным взглядом, когда он вышел из кухни и направился по коридору в свой кабинет. Она встала, готовая последовать за ним.

— Мы собираемся уходить примерно через час.

— Хорошо. — Я кивнула и осталась одна.

Когда я вернусь домой в Сиэтл, мне захочется побыть одной. Провести несколько дней в одиночестве в своей музыкальной комнате, общаясь с другими только тогда, когда мне нужно было заказать еду на вынос.

Но не сегодня. Сегодня я не хотела оставаться одна, потому что тишина была и одиночество были невыносимыми.

Я потеряла свою бабушку. Я упустила шанс попрощаться.

Я не нравилась себе сегодня. Я не хотела оставаться наедине с собой.

Боль в сердце заставила меня вскочить со стула, и, яростно стуча каблуками, я бросилась к входной двери.

— Мам, — крикнула я через весь дом. — Я собираюсь пораньше пойти в церковь и попрактиковаться.

— Ооо. Хорошо, — отозвалась она из папиного кабинета.

Я шла в церковь быстрым шагом, воздух еще не прогрелся от восходящего солнца. Я вздрогнула и обхватила себя руками за талию, когда по моим предплечьям и икрам побежали мурашки.