За последние два года мы с Бобом обменялись сотнями писем и провели часы перед экранами, общаясь по видеосвязи. Я предлагал ему процент от продаж моей книги, но он отказался, заявив, что наши разговоры для него — бесплатная терапия. Боб стал тем, кого я могу назвать другом. И хотя это наша первая встреча вживую, теплые объятия кажутся чем-то совершенно естественным.

Они с Лайзой переехали в небольшой дом в Шанхассене — по иронии судьбы, всего в двух улицах от того места, где живет Эмили. Он ушел из полиции и теперь работает начальником службы безопасности в технологической компании. Не только потому, что платят вдвое больше, но и потому, что два года назад Лайза родила мальчика, и Боб захотел более упорядоченной жизни. А Лайзе предложили за бесценок забрать обанкротившийся бар в центре города. Пивовары фактически платят ей, чтобы она снова поставила заведение на ноги. Боб признался, что иногда скучает по полицейской работе, но решение уйти остается одним из немногих, о которых он никогда не жалеет.

Мы садимся. Немного говорим о семейных делах, а затем я спрашиваю:

— Значит, здесь вы с Майком сидели в тот последний раз?

— Прямо здесь.

Мы замолкаем. Я смотрю на улицу, прокручивая сцену в голове.

— Тебе, должно быть, было страшно, — говорю я.

— Вообще-то нет. Он был так спокоен. И вокруг было так тихо. Как в... как в церкви.

— Понимаю.

— Ты был на кладбище Лейквуд?

Я киваю. Менее двух часов назад я стоял вместе с его сестрой Эмили у могилы, где похоронены Майк и его семья. Точка, высеченная в камне. Хотя на самом деле для Майка жизнь поставила точку задолго до этого.

— Ты говорил, что помнишь Майка счастливым, — произносит Боб. — Я никогда не видел твоего кузена таким.

Я снова киваю.

— Мы часто ходили выпивать в Динкитаун. Я, он и Моника, любовь всей его жизни. Иногда Моника приводила подругу, в которую, как мне кажется, они надеялись меня влюбить. Я никогда не встречал людей с такой верой в существование глубокой и вечной любви. Я не имею в виду наивную веру, а скорее... ну, всепоглощающую убежденность в том, что она существует, вопреки негативному опыту большинства.

— Я понимаю, о чем ты, — говорит Боб с кривой ухмылкой.

— А что ты думаешь о любви?

— Что я думаю о любви? Я думаю... — Он чешет за ухом. —...что изредка, в промежутках между всеми этими маленькими влюбленностями, приходит большая любовь. Но на радаре она не всегда выглядит такой уж большой, так что нужно держать ухо востро. И что иногда маленькая любовь может вырасти, если дать ей правильный уход и питание.

Я долго смотрю на него.

— Это была твоя коронная фраза, когда ты был «Бобом-на-одну-ночь» и клеил девчонок?

Боб громко смеется.

— «Боб-на-одну-ночь» был свиньей. Но у него были принципы, и он никогда не использовал слово «любовь». Это право заработал только новый Боб.

Дверь в мастерскую открывается, входит молодой человек в синем фартуке, стягивает латексные перчатки и здоровается. Его зовут Алан, он новый владелец лавки, и из нашей переписки я знаю, что когда он заканчивал обучение таксидермии в Айове, на курсе было всего три студента. Но он оптимистичен насчет будущего бизнеса, считает, что клиенты возвращаются. Мы договорились, что он покажет мне, как Майк Лунде сделал свою маску. Алан ведет нас в мастерскую, где на подставке закреплена голова оленя. Он объясняет, что процесс не сильно отличается, если речь идет о человеческой голове. Я делаю заметки, пока он показывает, как нужно начинать с Y-образного надреза на затылке острым ножом.

— Резать всегда нужно изнутри кожи наружу, чтобы не срезать шерсть. Затем... — Он поднимает обычную плоскую отвертку. — Вставляете это под кожу и толкаете, и кожа понемногу отходит от черепа.

Я вижу, что Боб думает о Майке.

Алан объясняет, как подрезает ушной канал, сворачивает шкуру вверх над головой, затем переходит к рту, отделяя десны от кожи и отгибая ее назад. Затем он вдавливает указательный палец в глазницу снаружи, а большой палец изнутри, подрезая острым ножом, стараясь не оставить уродующих следов, видимых снаружи.

Боб выходит из комнаты. Я извиняюсь и следую за ним, оставив свои записи.

Мы стоим на улице.

— Бывают моменты, когда я жалею, что бросил курить, — говорит Боб, притопывая ногами по тротуару.

Воздух сегодня холодный и колючий, как начало тех самых зим Миннесоты, о которых я столько слышал, но никогда не испытывал на себе.

— О чем думаешь? — спрашиваю я.

— Пытаюсь понять, что заставляет человека хотеть убивать, когда убийство и причинение страданий другим уже не могут вернуть тебе твоих любимых.

— Ты спрашиваешь, потому что не понимаешь?

— Нет. Я спрашиваю, потому что я скроен так же. Когда умерла Фрэнки, я жалел, что ее никто не убил. Потому что тогда у меня был бы кто-то, кому я мог бы отомстить.

— Думаешь, это облегчило бы твою боль?

— Да. Немного. Почему мы так устроены? Зачем сражаться за то, что уже потеряно?