– Отвечай на вопрос!
– Нет, придурок. Я не знаю, кто ты такой, и не знаю, какого хрена тебе нужно.
Первое – правда. Я не знаю, кто он. Второе – ложь. Я знаю, чего он хочет, и понимаю, почему я здесь. И мне ясно, почему он снял маску: он не собирается отпускать меня живой.
– Мы закончили играть в «двадцать вопросов»?
Он мерзко усмехается, и от этого звука мне становится не по себе, а по спине бегут мурашки.
– Еще один вопрос, Авалон.
Меня бесит, как он произносит мое имя. Меня раздражает его голос. Ненавижу это ощущение бессилия, когда сижу на стуле и жду его вердикта.
Если бы я закрыла глаза и по-настоящему прислушалась к его тихому, вибрирующему смешку, то сначала он мог бы показаться мне совершенно нормальным. Если бы я не смотрела прямо на него и не знала о пыточных инструментах, которые он, вероятно, хранит в своей сумке, то, возможно, я могла бы ошибочно принять его за обычного человека.
Но, несмотря на отсутствие явных признаков угрозы, пустую комнату и сложившуюся ситуацию, я все равно понимала, что он не так прост. В его голосе и взгляде есть нечто более глубокое, что заставляет даже самого невнимательного человека обратить на него внимание.
Возможно, это интуиция – внутреннее ощущение. Животные инстинкты подсказывают мне, что с этим человеком что-то не так. Независимо от того, что он пережил или сделал, даже если это было кроваво или шокирующе, он получал от этого удовольствие. И что бы он ни замышлял против меня, его эмоции будут такими же.
Он разжимает руки, выпрямляется и отходит от стола. Подходит ко мне и встает прямо напротив. Одной рукой опирается на спинку стула, касаясь моего позвоночника, и наклоняется так близко, что я вижу синие искры в его глазах.
Вот тогда-то я и замечаю странность в его внешности, отличающую его от остальных. В его глазах нет эмоций. Даже в глазах Брэкса, Абеля и Дина, когда они находятся на грани срыва, что-то проскальзывает. Дикость, порочность, хоть какое-то чувство. Но в глазах этого человека я ничего не вижу. Только пустоту. Никаких эмоций: ни счастья, ни ликования, ни угрызений совести.
– Последний вопрос, – заявляет он. Я встречаюсь с ним взглядом, и мое сердце начинает биться сильнее. Затаив дыхание в ожидании, я подавляю свои вопросы и мысли. – Ты боишься меня?
Наверное, так и должно быть. Сказать, что сердце не колотится как сумасшедшее, а мысли не мечутся в моей голове как бешеные, будет ложью. Так же как и утверждение, что он не тревожит меня, что мне не мерзко чувствовать себя ограниченной, беспомощной и связанной. Но боюсь ли я его?
Я смеюсь.
– Забавно, – говорю я, как можно сильнее запрокидывая голову. – Ты считаешь себя страшным, да? Но у меня для тебя не самая приятная новость: я видела вещи, которые могли бы стать кошмаром наяву, и ты на них совсем не похож.
Его улыбка становится шире.
– Это лучший ответ, который я когда-либо слышал. И кажется, он так же отвечает на мой первый вопрос.
– Неужели? – спрашиваю я.
Мужчина кивает.
– Я надеюсь, вы сильная, мисс Мэннинг. Ведь для того, что я собираюсь с вами сделать, силы вам понадобятся.
Глава 1. Дин. 12 лет назад
– Ты знаешь, как выглядит смерть?
Вопрос может показаться случайным, но я убежден, что в жизни нет ничего по-настоящему случайного, особенно когда речь заходит о моем отце. Николас Картер – человек, который тщательно обдумывает каждое слово и действие, чтобы достичь своей цели. Для него все в жизни – это соревнование.
– Нет, сэр, – отвечаю я, настороженно наблюдая за ним.
– Скоро узнаешь, – спокойно произносит он, с уверенностью человека, который уже убивал, будет убивать снова и уверен, что передаст это искусство своему единственному сыну – мне.
Я неловко ерзаю на стуле, сидя лицом к его огромному столу. Мне почти тринадцать, но эта махина кажется мне непостижимо угрожающей. Она стоит здесь, как гигантское, зловещее чудовище, даже когда король, обычно сидящий за ней, отсутствует.
– Смерть – это страшно, – говорит отец. – Она совсем не похожа на то, что показывают в кино и твоих видеоиграх.
Он всегда начинает разговор о фильмах и видеоиграх с обращения «твой», словно слишком занят или, возможно, слишком равнодушен к тому, что нравится другим. Он сумасшедший. Эта мысль, как навязчивое напоминание, не дает мне покоя, заставляя задуматься о том, что я тоже обязательно сойду с ума. Мы с ним похожи.
– Смерть – это не то, что можно дарить в порыве гнева, понимаешь?
– Да, сэр, – отвечаю я, но ничего не понимаю.
Я должен убивать, но не злиться из-за этого? Разве можно не злиться, если я безумен?