— Джереми, ты можешь сказать мне, сколько дней прошло с тех пор, как пациент 018666 Деон Найт принял душ и переоделся? — спрашиваю я, идя рядом с работником по длинному коридору. В здании вокруг нас тихо, пациенты отдыхают после ежедневного приёма снотворного.
В половине десятого большая часть персонала уже разошлась по домам, но сегодня у Джереми ночная смена. Однако, когда я смотрю на него, меня не может не переполнять сострадание. Его глаза налиты кровью и от недосыпа, а лицо начинает выглядеть осунувшимся от стресса. Он напоминает мне меня саму в начале моей истории с машиной.
Когда я только начинала, мой менеджер, который сейчас руководит другой психиатрической больницей, заставлял меня работать в сумасшедшие — даже нелегальные — смены, которые позволяли мне спать не более трёх часов в сутки, а часто и того меньше. Так что я прекрасно понимаю усталость Джереми.
— Джер, я останусь сегодня и заступлю на твою смену. Иди домой и хорошенько выспись, хорошо? Мне нужно закончить кое-какие отчёты, так что я буду следить за ходом событий. — Я одарила его доброй улыбкой.
На лице Джереми появляется недоверие при моих словах.
— Эм, Деон не принимал душ уже два дня. То же самое и с переодеванием. Правда, доктор Роланд? Вы уверены?
Моё разочарование и раздражение из-за ситуации с Деоном заставляют меня стиснуть челюсти. Он должен иметь возможность ежедневно принимать душ и переодеваться, как и все другие пациенты. Мы не относимся к ним как к животным, в чём бы их ни подозревали.
— Да, я серьёзна, Джереми. Позволь мне сначала выполнить срочное поручение. Это будет быстро.
— Конечно, доктор Роланд, я всё ещё буду здесь, когда вы вернётесь, — отвечает он, радостно кивая.
Я спешу забрать пальто и сумку из своего кабинета, и мой взгляд падает на серую металлическую дверь изолятора. Моя идея безумна, но я уверена, что она позволит мне получить другую важную информацию от Деона.
Когда я возвращаюсь в больницу, Джереми снова подтверждает, затем благодарно улыбается мне и уходит.
Стук моих каблуков и шуршание пластикового пакета в моей руке кажутся почти началом концерта. Прелюдия к чему-то запретному, чему-то пугающе восхитительному. С каждым шагом моё дыхание сбивается, а сердце учащается. Полутёмный коридор никогда не казался таким длинным, как сейчас.
После остановки в диспетчерской, чтобы отключить камеру в изоляторе — рано или поздно кто-нибудь узнает о вмешательстве в систему безопасности, но я разберусь с этим, когда это произойдёт, — я быстро оставляю пальто и сумочку в своём кабинете. Взглянув на свой телефон, я обнаруживаю непрочитанные сообщения от Итана, и стыд скручивает мой желудок. Я должна встретиться с ним за ужином через два дня.
Подавляя лавину вины, которая вот-вот обрушится на меня, я беру пластиковый пакет и медленно подхожу к изолятору. Прошла неделя с тех пор, как я видела Деона в последний раз. Нам пришлось уделить приоритетное внимание другим пациентам с тяжёлыми кризисами, и все мои сеансы с ним были отложены. Моё сердце болит от нужды, когда я понимаю, как сильно на самом деле скучала по нему, хотя я всё ещё чувствую раздражение и замешательство из-за его интеллектуальных игр.
Глубоко вздохнув, я проскальзываю внутрь камеры и закрываю за собой дверь, не запирая её, затем кладу ключ в пластиковый пакет и поворачиваюсь к Деону.
Он лежит на кровати, одна рука расслаблена на груди, другая заложена за голову, его лицо во сне склонено набок. На нём чёрные джинсы и футболка того же цвета с короткими рукавами.
Несмотря на то, что на улице мороз и отопление в больнице в лучшем случае плохое, в этой палате невыносимо жарко. Кажется, что мы уже в аду, но меня это не удивляет. Деон — сам дьявол.
Оставив каблуки у двери, я на цыпочках подкрадываюсь к его кровати. Я задерживаю дыхание, но шорох моего платья и хруст пластикового пакета, когда я ставлю его на пол, кажется, эхом отдаются в комнате. Деон тихо вздыхает, но не открывает глаз.
Выпрямляясь, я подхожу к нему ближе. Я томно путешествую по его телу своим взглядом, лаская, смакуя, запечатлевая каждую деталь его растрёпанных чёрных волос, падающих на лоб, его длинных густых ресниц, его заострённого носа, его сексуального шрама и этих восхитительных губ. Мои пальцы щекочут, и моё естество сжимается от потребности прикоснуться к нему, когда его запах вызывает огненную дрожь в моей уже обнажённой и намокшей киске.
Мои жужжащие мысли превращаются в неслышный шёпот, когда похоть проникает в мой разум. Перекатывая и посасывая нижнюю губу зубами, моё сердце достигает крещендо. Испытывая эйфорию и голод, достигающие развратного уровня, я хватаюсь за складки своего платья.
Было бы безумием мастурбировать перед моим спящим пациентом, не так ли? Было бы совершенно аморально кончать, фантазируя о его неподвижном теле подо мной, не так ли? Так почему же я чувствую, что психотическая потребность заражает мой мозг?