Глава 1
Одеваться после горячей кипарисовой купели и тёплого сакэ пришлось в то, что отыскалось в хозяйских сундуках. Свой дорожный наряд я благополучно угробила, в пороховой копоти и чужих мозгах и в кунжутном масле едва ли не по колено, - так что Надзуна без лишних вопросов достала откуда-то плотное тёмно-вишнёвое косодэ с вышитыми по подолу осенними травами и чистые белые таби. Плюсы местных одеяний заключаются в том, что если запахнуть его, то единственное что может быть не по размеру – это длина рукавов и подола, а и то и другое тут принято, чтобы по полу за тобой волочились.
Пока служанка в четыре руки со своей товаркой затягивает на мне пояс-оби, я смотрю на свои отмытые пальцы и в сотый раз прокручиваю в голове устройство проклятого погреба.
Пятно киновари с большого пальца почти сошло в горячей воде, оставив едва заметный розоватый след у ногтя, а вот сам тубус из головы выходить не желает. Но чем больше я остываю после стрельбы и взрывов, тем отчётливее понимаю: никуда из поместья моя расписка деться не могла. Покойный Канэмити вряд ли отправил бы гонца с бумагой куда-нибудь… скажем в столицу, прямо в Императорскую канцелярию, неа. Начать с того, что поступить таким образом это означало бы упустить контроль и доверится гонцу, а он сам прекрасно знает, что дороги опасны и мало ли что с посланием по пути случиться может. Ну и расследование происшествия ему было не нужно, любое следствие много чего интересного найдет и обязательно к наказанию приведет – даже не потому, что найдет, а потому что так тут принято. Ну не может Императорский следователь руками развести и сказать, что мол ошиблись, никаких нарушений нет, все невиновны и чисты как слеза. Это означало бы что следствие ведется некомпетентными людьми и уже их следовало бы наказать… да вот так тут дела делаются.
Нет, тубус здесь. В этом самом поместье. Либо мы с Бай Лин в дыму и спешке прохлопали в погребе отдельный тайник для особо важных бумаг - не станет такой жук хранить компромат на императорскую чиновницу в одной куче с ворованными чашками, - либо у наместника в доме имелась ещё одна заначка, куда Сабуро и успел сунуть бамбуковый цилиндр перед тем, как запереться в леднике с луком. Ничего. Двери опечатаны, люди Масанори стоят у засова как вкопанные, а у Бай Лин впереди уйма времени, чтобы по досочке этот склад разобрать.
- Прошу, Такэда-доно, - завязав на мне пояс-оби и воткнув заколку в волосы, уложенные узлом на затылке, Надзуна – отступает в сторону и кланяется, освобождая проход. Я же на всякий случай беру с собой сверток со своей «Танэгасимой», во избежание порчи металлических частей – завернутую в промасленную бумагу и убранную в чехол. Закинув сверток на плечо - выхожу из банного крыла на продуваемую свежим ветерком крытую галерею.
Во внутреннем дворе поместья кипит суета. Масанори со своими стражниками навалились плечами на тяжёлые окованные створы главных ворот, со скрипом отводя их в стороны, и в распахнутый проём под моросящим серым небом один за другим втягиваются всадники в багровых плащах и пластинчатых доспехах.
Вид у «Алых» такой, будто они всё это утро не разбойников по кустам гоняли, а корчевали пни в болоте. Лошади взмылены, с храпящих морд падает розоватая пена, конские бабки и стремена по самое брюхо залеплены рыжей глиной и прелой хвоей. На алых накидках тёмными бурыми корками запеклась чужая кровь, у двоих бойцов во втором ряду головы перетянуты грязными тряпицами поверх подшлемников, но в сёдлах все сидят прямо, а к лукам задних вьючных коней приторочены знакомые тёмно-синие узелки с отрубленными головами — стандартная отчётность для столичного ведомства.
Впереди отряда на своём огромном вороном жеребце возвышается сам Тайра-но Мицусада. Навершие его знаменитой окованной железом палицы у колена густо заляпано чем-то бурым с налипшими серыми волосами, а мрачное, скуластое лицо сотника под козырьком шлема темнее осенней тучи.
Спешившись и бросив поводья подскочившему конюху, Алый Великан широким, тяжёлым шагом направляется к крыльцу — явно готовый с порога разнести хозяина усадьбы по кочкам. Но на полпути вдруг притормаживает.
Его взгляд скользит по выстроившимся вдоль стен стражникам Масанори, по свежим следам замытой крови на гравии, по выбитым решётчатым створкам углового павильона вдалеке - и наконец упирается в меня, стоящую на верхней ступеньке веранды в чужом парадном шёлке, с влажными после бани волосами и свертком на плече.