Но мое внимание, как и внимание всей трапезной, было приковано к ажиотажу в дальнем конце стола. Там Трофим Кашин, медлительный увалень с толстыми губами, спорил с кем-то на чернильницу-непроливайку.

— На три куска спорим, что выпью! До дна! — багровея от азарта, ревел спорщик.

Три куска хлеба — целое состояние. За такую сумму здесь готовы на многое. Вокруг пацанов уже собралась толпа: все гудели, зубоскалили, делали ставки.

Я смотрел на этот театр абсурда с холодным любопытством. Три ломтя хлеба за то, чтобы наглотаться купороса и неделю гадить чернилами. Сделка века. Развлекались как могли.

Парень под одобрительный рев толпы схватил чернильницу, зажмурился и опрокинул ее содержимое в глотку. Лицо приобрело сине-зеленый оттенок. Хмырь закашлялся, подавился, но не сдался. Их Колизей, их Суперкубок.

Отвернувшись от этого цирка, я уже было собрался впиться зубами в свой кусок, как вдруг в паре шагов от меня раздался тихий, сдавленный всхлип.

Малец лет семи, совсем сопляк, давился беззвучными слезами. Перед ним стояла пустая оловянная миска. А рядом возвышается Жига. Он неторопливо дожевывал свой кусок хлеба и тянул руку к куску мальца.

— Тебе не надо, — ухмыльнулся он, и его свита тихо гыгыкнула. — Зубы могут выпасть.

Малыш попытался прикрыть свой хлеб ладошкой, но Жига презрительно щелкнул его по лбу и без малейшего усилия забрал добычу.

Вся трапезная наблюдала за этим молча. Сильный жрет. Слабый — смотрит. Закон джунглей.

Раньше я бы прошел мимо. Чужие проблемы меня не волнуют. Но сейчас...

Сейчас я видел одно. Жига только что отнял у самого мелкого, у слабого. Он — крыса. И все это видят, хоть и боятся сказать. А вот я понимал, не смогу с ним ужиться. Так, чего тянуть?

Я подошел и громко, отчетливо сказал:

— Не наелся?

Жига застыл с куском хлеба на полпути ко рту. Гогот затих. Все головы повернулись ко мне. В глазах застыло изумление.

— Что ты сказал, Сенька? — медленно переспросил Жига, опуская руку.

— Говорю, своей порции мало? У мелких отбирать — много ума не надо, — спокойно посмотрел я ему в глаза.

Лицо Жиги потемнело. Он медленно положил хлеб на стол и поднялся. Стоя парень оказался на голову выше меня и вдвое шире в плечах.

— Ты, я гляжу, и правда смерти ищешь, падаль.

И сделал шаг ко мне. Но я не двинулся, даже зная, что в драке он сломает меня за десять секунд. Мое тело — дохлятина.

Значит, драки и не будет.

Я приподнял подбородок и, глядя поверх плеча Жиги, прокричал в сторону двери, где топтался дежурный дядька:

— Спиридоныч!

В трапезной повисла мертвая тишина. Слышно было, как капает вода из крана. Все замерли, даже Жига застыл на полпути, как будто не веря своим ушам.

В дверях, кряхтя, появился Спиридоныч.

— Чего орешь?

— Жигарев у младшего хлеб отбирает, — спокойно и громко доложил я.

Спиридоныч устало перевел взгляд с меня на Жигу, на плачущего мальца. Он, понятное дело, плевать хотел на наши разборки. Но ему нужен был порядок.

— Опять ты, Жигарев? А ну, отдал мальчонке хлеб и сел на место! Чтоб тихо было!

Лицо Жиги залила багровая краска, кулаки сжались. Но против «дядьки» не попрешь.

— Разошлись все! — пробурчал Спиридоныч и, убедившись, что порядок восстановлен, отвалил.

Как только его шаги стихли, Жига медленно повернулся ко мне. На его лице больше нет было ухмылки. Только ледяная ненависть. Подошел вплотную и прошипел мне прямо в лицо, так, чтобы слышали все вокруг:

— Ты, оказывается, ябеда?

Хм. То-то они застыли, будто привидение увидали. Позвать «дядьку» — это нарушение закона. Стукачество. Да, подзабыл я эти понятия... Впрочем, наплевать.

— Хах, — усмехнулся я. — И это говорит тот, кто у своих, да еще у младших, последний кусок отбирает. Хуже крысы помойной.

Физиономия Жиги исказилась от бешенства.

— Нича. Ночью посчитаемся. Устроим «темную», попомнишь.

Напоследок побуравив меня взглядом, полным обещания боли, он резко развернулся. Свита трусливо посеменила следом.

Неловкую тишину разорвал невысокий востроносый парень. Спица. Закадычный Сенин приятель. Бледный как полотно, он схватил меня за рукав.

— Ты чего творишь?! — прошипел прямо в ухо. — Он же калекой тебя сделает!

И потащил меня в наш угол. Следом, озираясь, начали подтягиваться другие. В Сенькиной памяти вспыхнули лица:

Высокий, нескладный Ефим — Грачик.

Коренастый, рыжий — Васян. У него кулачищи как гири.

— Посмотрим, — спокойно ответил я Спице.

От моего равнодушия он, кажется, перепугался еще больше.

— «Посмотрим»? Сенька, ты что, не знаешь, как они «темную» устраивают? Ночью накинут одеяло, чтобы не кричал, и будут месить. Пока кости не захрустят!

— Видал я… — басовито произнес Васян, хмуро глядя в спину удаляющемуся Жиге. — Ты на него глядел, будто он мертвый уже. Но Жига зло помнит. И слово сдержит.

Я кивнул, принимая к сведению. Один враг снаружи, в мастерской. Другой — здесь, внутри. Что ж. Ночная проблема выглядела более актуальной.