— Ну так тем более, — Вий немного помолчал. — Не знаю, короче говоря, как ты решишь. И не знаю, как в итоге поступишь. Но знай одно: тёмные тебе всегда рады. Мой номер телефона у тебя теперь есть, так что можешь звонить в любое время дня и ночи…

Вий Вадимович продолжил душещипательный спич о том, что всегда поможет и придёт на выручку. Я же, несмотря на искренность момента, чуть было не заржал. Ведь всё то же самое, — почти слово в слово, — сегодня днём мне прогонял Жалюзи, склоняя на сторону Света. Никаких требований и никаких предложений — просто бескорыстная дружба.

Сперва мной пытались манипулировать, — причём некоторые небезуспешно, — а теперь все те же самые люди изо всех сил втираются мне в доверие. А это значит что? Это значит, что и светлые, и тёмные могут брать в руки вымпелы, строиться в шеренгу и маршировать в жопу. А мне отныне перед каждым чихом придётся думать трижды.

«Овца всю жизнь боялась волка», — вспомнилась мне народная мудрость: «А зарубил её пастух».

— Спасибо, что прояснили некоторые моменты, Вий Вадимович.

— Да без проблем, Мишин, обращайся.

В трубке пошли гудки. Совершенно позабыв про кофе, я зашагал в сторону кухни с целью хорошенечко поругаться с Фёдором Евгеньевичем. Тем, собственно говоря, и занялся:

— Какого чёрта?!

— Виталий?

— Ты меня использовал! Ты сказал, что тёмные захватывают «Робин Гуда», и тебе надо срочно помочь! Ты меня подставил! Меня потом из-за тебя штрафанули и на целые сутки отлучили от системы!

Жалюзи спокойно, даже немного скучающе, выдержал мой взгляд. Потом пожал плечами и сказал:

— Такова се ля ви, как говорят французы.

— Чего?!

— Ничего личного, Виталий, просто забота о своих интересах. Ты обязательно поймёшь это, но чуть позже.

И ведь по лицу Жалюзи я видел, что он реально считает всё это нормальным. Урод. Однако уже устоявшийся как личность урод, и доказывать его неправоту — это всё равно что ругать тигра за то, что он жрёт мясо. А ещё «светлый» называется.

Но! Своя рубашка один хрен ближе к телу. Между «войти в положение» и «схавать лажу» проходит тонкая грань, которая разделяет благородного человека от терпилы. И потому я уже даже открыл рот, чтобы конкретно так наехать на светлого. Уже даже придумал, что именно скажу, но тут… наступила полночь. Причём понял я это по тому, что начали бить часы с кукушкой.

Хотя никаких часов, — и уж тем более с кукушкой, — на кухне «ОЛЕГа» отродясь не было. Волнуя свечи, по кухне пронёсся ледяной ветер, и как будто бы стало темнее.

— Начинается, — сказал Жалюзи.

Шофранка резко метнулась в сторону. Запрыгнула на стол-холодильник и спряталась за слайсером так, что лишь хвост торчал. Причём, судя по хвосту, можно было понять — пушистую аж колотит от страха.

— Возьми, — Фёдор Евгеньевич протянул мне перемотанный грубой ниткой пучок сухой травы.

— Это что?

— Это болимение.

— Чего? — не понял я.

— Болимение, — повторил светлый и нахмурился так, будто бы я спрашивал о какой-то глупости. Затем буквально силой всучил мне в руку пучок, перевёл взгляд на зеркало и шепнул: — Идёт…