— Бегите быстрее, — крикнула я им, и девочки, визжа от восторга в своей веселой возне, припустились к дому. — Мари принесла вам карамельных яблок на десерт!

В последнее время тревога находила меня все реже. Кошмары становились все менее частыми и отдаленными. У Кейна тоже.

И когда страх все же находил нас — когда Кейн просыпался среди ночи в холодном поту, зовя меня, уверенный, что я снова падаю в пропасть, или когда меня в толпе на рынке сковывала такая паника, что перехватывало дыхание, — мы встречали этот страх сияющей надеждой.

То, что эти моменты мимолетны. И что нет ничего в этом мире или за его пределами, чего мы не могли бы встретить лицом к лицу, пока мы вместе. Именно это знание, эта неколебимая надежда — не только на себя, но и на людей, с которыми мне посчастливилось делить жизнь, — не позволяли страху мною править. А если он мною не правил… что ж, тогда ему и не нужно было уходить вовсе. Даган всегда говорил, что я сильна благодаря этому страху, а не вопреки ему.

И позже, за обеденным столом, среди смеха, вина и добавок по-настоящему ужасного морковного супа, когда меня спросили о моей розе и шипе, ответ пришел ко мне быстрее, чем когда-либо прежде.

— Мой шип, — сказала я, понимая, что я нежно потирала живот, как это часто делала последние несколько месяцев, — в том, что я не знаю, что принесет завтрашний день.

Кейн протянул руку через стол, чтобы сплести свои пальцы с моими, и его серебряные глаза сверкали ободрением.

— А моя роза, — продолжила я, окидывая взглядом теплые, счастливые, благодарные лица передо мной — всю эту захватывающую дух любовь и светлые возможности… — в том же самом.

Бонус

Бонус

(к главам 26 и 27)

КЕЙН

Не в силах уснуть и терпеть невыносимую тяжесть в яйцах, я выбрался из постели, прошел мимо спящей Арвен и, порывшись в наших вещах в поисках рубахи, наконец сбежал из душной комнаты.

Ковровый коридор «Пустой Чернильницы» был тих, если не считать ворочанья и храпа постояльцев, а также доносящегося откуда-то снизу звенящего смешка. Дистанция от горячего, упругого тела Арвен пошла на пользу. Была необходима. Еще несколько минут назад я готов был трахнуть ее так, что матрас затрещал, прямо рядом с Гриффином и Мари, словно какой-то возбужденный, сексом одуревший подросток без стыда и совести.

А до этого я чуть не кончил в штаны от одного прикосновения к ней. Так выбило меня из колеи одно лишь знание о том, чего она хотела — чего она ждала от меня.

По правде говоря, мой член все еще был тверд.

Меня чуть не пробрал смешок.

Я в прямом смысле раздумывал, не найти ли мне чулан для швабр, чтобы подрочить.

Возьми себя в руки, мужик.

Я попытался сосредоточиться на ворсинках ковра между моими босыми пальцами и теплом от масляных ламп, ложившимся на тонкую хлопковую ткань на моей спине. Я сделал глубокий, раздраженный вдох.

И все же…

Пусть и не чулан, но вот тот угол на лестничной клетке… Место, где лестница заканчивалась и заворачивала в частично закрытую нишу с креслом на львиных лапах и деревянным столом. Рядом с ними мерцала одна автономная масляная лампа.

Я мог пойти присесть. Я мог…

Нежные руки Арвен скользнули вниз по моей спине, когда она обошла меня.

— Что ты делаешь?

Кровь загудела в жилах при виде ее. Мой взгляд скользнул к твердым выступам под ее шелковой ночной рубашкой.

— Я думал, ты спишь.

Щеки Арвен покраснели.

— Мои мысли были в другом месте.

Эта стройная шея, нежный изгиб ее подбородка… Невыносимо соблазнительно.

— Мои тоже.

Она сделала шаг ближе, ее ладони заскользили по моей груди. Мои губы прикоснулись к теплой коже ниже ее уха, моя рука мягко обхватила ее горло, а затем скользнула к бедру…

Когда она заныла, этот звук заставил мой член дернуться.

— Тебе придется быть тихой, пташка. Ты сможешь?

— Я сделаю все, что ты захочешь.

Эти полные отчаяния слова вызвали у меня непроизвольную дрожь, и я провел рукой по лицу. Это была ужасная идея.

— Хотя… нам, наверное, не стоит, — Арвен сглотнула.

Неправильно.

Я приник к ее губам. На мгновение остались лишь ее горячие руки, запутанные в моих волосах, ее поднятые на цыпочки ноги, тянущие ее ко мне, и ее мягкие губы, скользящие по моим.

Один-единственный, прерывивый удар сердца, за который я смутно вспомнил, что месяцы жил с мыслью, что больше никогда этого не почувствую.

Не почувствую ее..

Именно эта мысль — не нарастающее возбуждение и не шалость в коридоре постоялого двора — вывела меня из-под контроля так сильно. Все те оковы, которыми я сковывал себя, в той кровати, в спальне, когда мы были одни, — разорвались.