Семь столбиков стояли у меня на столе. Я их ещё не пересчитал.

Первое правило я выполнил: аванс вперёд. Второе за меня выполнил Бор, на четверть колокола позже, чем следовало. Так у нас и раньше выходило, но раньше между первым и вторым не успевала высохнуть подпись.

Никс вышел из кухонных дверей. Он шёл через приёмную не спеша, руки держал в карманах, и я видел, что карманы оттопырены кулаками. Остановился перед клиентом. Он был выше Тарна на полголовы и моложе на тридцать семь лет.

— Так это ты, — сказал Никс.

— Смотря что вы имеете в виду, молодой человек.

— Я из Гельта. Мне три года было. У меня ни имени в книге, ни фамилии, ни места, где я родился: я спрашивал в храме, мне сказали, что родиться там нельзя, потому что там ничего нет. Меня нет. Нас таких в Ортене три сотни, и про каждого записано, что его нет, — он говорил тихо. Я ни разу не слышал, чтобы Никс говорил тихо. — Я всё думал: это же кто-то написал. Рукой. Сел и написал. Я думал, если узнаю кто…

Он не договорил.

— Тогда вы имеете в виду именно то, — спокойным и ровным голосом произнес Тарн.

Он не отступил. Он стоял, придерживаясь двумя пальцами за край моего стола, старый, сутулый, и смотрел на Никса снизу вверх.

— Расписку можете порвать, господин Вельд. Аванс я заберу, если вы так решите, и пойду в Весовую палату, как собирался вчера. Но прежде я попросил бы меня выслушать. Что именно я подписал. И что лежит в шкатулке. Это займёт меньше времени, чем вы все потратите на то, чтобы меня ненавидеть.

Решать было мне: я совладелец, моя подпись в реестре первая. Но бывают минуты, когда решает тот, у кого кулаки в карманах.

Никс вынул руки. Разжал. Потом повернулся, прошёл мимо меня и сел на скамью для клиентов. Он не садился на неё ни разу за три недели: говорил, что с неё слишком хорошо видно дверь и слишком плохо всё остальное.

— Говори, — сказал он. — Я восемнадцать лет не знал, у кого спросить.

Глава 2

Рассказывал он стоя. Сесть второй раз отказался: сказал, что о таких вещах сидя говорят только те, кто их слушает.

— Осенью восемьдесят шестого Соляная палата назначила закупочную цену на гельтскую соль, — начал Тарн. — Треть от прежней. До того мы продавали кому хотели: Палате, Лиге, обозникам из Каррада. По грамоте. Грамоту дал городу король Эдвин Второй, в девятьсот сорок первом году, за то, что гельтские солевары в голодную зиму кормили столицу в долг. «Варить и продавать соль по своей цене, покуда стоит город». Одиннадцать строк, я знал их наизусть.

— Знал? — спросила Адель.

— Знаю,— он принял поправку без обиды. — Палата сочла, что грамота устарела. Мы сочли иначе. Варницы встали, обозы Палаты ушли пустыми. Тогда Палата закрыла тракт. Это назвали Соляным бунтом, хотя, с вашего позволения, никто никого не бил: мы просто не продавали.

Никс сидел на скамье, локти на коленях, и смотрел на его сапоги.

— Город решил идти к королю. Семеро. Голова, Матиас Грёве. Трое старшин от варниц. Двое от весовой. И писарь, потому что грамоту в дороге хранит писарь: так заведено, голова отвечает за город, а писарь за то, что о городе написано, — Тарн дотронулся до шнурка на шее. — Я вёз её в этой шкатулке. Шкатулка моя, отцовская, в ней раньше лежали перья.

— Короля вы не увидели, — сказал Бор.

— Мы увидели приёмную Весовой палаты, сержант. Пришли двадцать восьмого Одиннадцатого, подали прошение, нам велели ждать. Ждали мы «Под Третьей», всемером в двух комнатах. Третьего числа за нами пришли, — он помолчал. — Я успел. У меня была привычка: в чужом месте я не держу важное в комнате. В погребе «Под Третьей» пол из старого камня, плиты лежат насухо. Одна у стены качалась. Я положил шкатулку под неё в первый же вечер и никому не сказал, даже голове.

— Под старый камень, — сказала Адель негромко. Мне, не ему.

— Нам предъявили бунт против коронной монополии. По этой статье семерым полагалась виселица, городу — солдаты. Две роты уже стояли в Затонах. Потом меня отвели отдельно. Со мной говорил человек из Палаты, молодой, лет тридцати, очень вежливый. Он объяснил, что есть другой способ. Тихий. Если у города нет грамоты, город не бунтовал: бунтовать может только тот, у кого есть права. Нет грамоты, значит, нет города. Есть место, где варят соль без дозволения. Такое место не берут штурмом. Его вычёркивают.

— И людей не тронут, — сказал я.

— Он сказал именно так. Слово в слово. «Людей не тронут. Их просто не станет в книгах». Шестерых не повесят, а отправят в Затоны. Солдаты не войдут. От меня требовалось одно: показание городского писаря, что грамоты у города не имеется. Что она утрачена, или сгорела, или её не было. Он не настаивал на подробностях.

— А где она на самом деле, он не спросил?