Он продиктовал. Диктовал он лучше всех, кто когда-либо сидел на этом стуле: с запятыми. Я прочёл:

— «Номер двести восемнадцать. Доставить шкатулку заказчика, не вскрывая, в город Гельт и вручить городскому голове в собственные руки не позднее шестого числа Двенадцатого месяца сего года, до закрытия весовой».

— Чьей весовой? — спросила Адель.

Мы оба повернулись к ней.

— «До закрытия весовой». В Ортене книги закрывают в шестом колоколе. А там? Там бьют в колокол? Там вообще считают время, как мы?

— Гельтской, — ответил Тарн, помедлив. — В городе одна весовая, на Соляной площади. При мне закрывали в шестом. Что там теперь, я не имею сведений.

— Тогда впишите: «гельтской».

Я вписал. Три недели назад я бы сказал ей, что клиент не за тем пришёл, чтобы слушать про колокола. За эти три недели одно слово в одной формулировке стоило мне пяти часов жизни и ожога на ладони, и я вписал без разговоров.

— «Городскому голове», — произнес я. — Имя.

— Имени я не знаю.

— А прежнего?

— Прежнего звали Матиас Грёве. Его повесили в Затонах в Первом месяце восемьдесят седьмого года.

— Кто голова теперь?

— Не имею сведений. Восемнадцать лет оттуда не приходило ни письма, ни человека. Ко мне, во всяком случае.

Я оставил, как было: «городскому голове». Без имени.

Перо у меня повисло над страницей. Слов в строке было немного, и по меньшей мере три мне не нравились. «В город Гельт»: по закону такого места нет, а доставить в место, которого нет, значит не доставить никуда. «Городскому голове»: кому? «Вручить»: из рук в руки, а через порог у нас не дают даже соль. Каждое из трёх могло потом оказаться тем самым словом.

Но диктовал он, а не я. И золото лежало на столе ровно.

— Почему шестое? — спросил я. — Что будет седьмого?

— Седьмого будет распашка, — он произнёс это слово так, как отец Ансгар произносил слово «недовес». — Устав о вычеркнутых местах, статья одиннадцатая. Место, изъятое из Реестра, числится спорным восемнадцать лет и один день: трижды шесть, как заведено. Если в этот срок голова предъявит коронному приставу то, чем место может доказать, что оно город, дело уходит в королевский суд. Если не предъявит, место распахивают. Земля отходит короне под соль, колодцы и варницы — Соляной палате, строения сносятся на вывоз.

— А жители?

— В уставе о распашке слово «жители» не встречается, — ответил Тарн. — Я проверял. Я прочёл его одиннадцать раз.

Никс стоял в дверях кухни и смотрел в пол.

— Подписывайте, — кивнул я на листок.

Он подписал. Буквы отдельно одна от другой, без росчерка: «В. Тарн». Я поставил свою. Адель свою, мелко, с наклоном.

Потом я написал расписку: семьдесят арок принято, пятьдесят в счёт платы, двадцать на расходы под отчёт. Он прочёл её дважды, попросил перо, поставил запятую после «принято» и только тогда сложил и убрал в клеёнчатый бумажник, к записке.

— Выезд третьего, на рассвете, — произнес я. — Мне нужно три дня. Купить соль. Починить совладелице очки. Найти возок и лошадей. Проверить вас, это второе правило. И покрасить вывеску.

— Вывеску?

— Я обещал.

Он не стал спрашивать, кому. Он поднялся: в четыре приёма, как и предупреждал, придерживаясь за край моего стола. Одёрнул сюртук. Поглядел на полку, где стояла шкатулка, и я понял, что он впервые за восемнадцать лет уйдёт куда-то без неё.

Бор тоже встал.

— Мэтр Тарн, — произнес он. — Вы меня не помните.

Тарн обернулся. Они стояли в трёх шагах друг от друга: один широкий, в лубке, с рассечённой и уже затянувшейся бровью, другой узкий, чёрный, с чистыми руками.

— Простите?

— Двенадцатый месяц восемьдесят шестого. Весовая палата. Чёрный ход, что на Рыбный переулок, — Бор говорил, как на докладе, не повышая голоса. — Снег шёл. Мне было тридцать, я стоял в наряде, вторым номером. Семерых из Гельта привели с площади через парадное, в цепях, чтобы народ видел. Шестерых вывели через парадное на подводу. А седьмого велели вывести чёрным ходом. Без цепей. И проводить до угла, чтобы не побили. У него была бумага с печатью и шапка в руке. Он эту шапку так и не надел, до самого угла.

В приёмной стало слышно, как тикает на втором этаже что-то, чему тикать было не положено: у нас нет часов.

— Вы дали мне рукавицу, — произнес Тарн.

— Одну. Вторая мне самому была нужна.

— Левую. Я её сохранил. Она лежит в Плёсе, в сундуке.

— Ну, — сказал Бор.

Он не сказал «бывает».

— Что было в бумаге? — спросил я.

Тарн смотрел не на меня. На Бора.

— Моя подпись, — произнес он. — Под показанием городского писаря города Гельта о том, что городской грамоты у означенного города не имеется и предъявить её означенный город не может. Писано пятого числа Двенадцатого месяца. Указ о вычёркивании вышел шестого, — он перевёл дыхание. — В указе есть ссылка на моё показание. Вторая строка сверху.