— Тогда вот что, — сказал Мох, и спицы у него остановились в первый раз. — На вашу шкатулку, Вельд, с сегодняшнего утра цена. Пятьдесят арок тесской монетой тому, кто принесёт её запертой. Ко мне приходили. Я не взял. Мы с вашей конторой в расчёте: вы мне Щегла вернули, а за Щегла я брал тесские деньги и молчал, это на мне. Теперь не на мне.

— Кто взял?

— Заречные. Я в городе не один старшина. У них с весны девчонка, не здешняя, из Тесса. Работает чисто, говорят, чище моих. Кличут Сойкой, — он снова стал вязать. — Вам три ночи до выезда. Я бы на вашем месте шкатулку под подушку не клал. Под подушкой она ищет в первую очередь.

— Благодарю.

— Не за что. Это не услуга, это расчёт. Пятьдесят одна, пятьдесят две…

Никс поднялся. Я тоже. Мы были уже у двери, когда Мох сказал, не повышая голоса:

— Малый. Раз уж едешь.

Никс обернулся.

— Я за тебя две арки дал. Зимой восемьдесят седьмого. Привёз тебя человек с востока, кривой, одно плечо выше другого. Сказал: малец из Гельта, в Ортене у него должна быть родня, да родни не сыскалось, а назад ему с ребёнком хода нет. Просил три. Я дал две, потому что ты был сопливый и орал.

В коптильне перестали стучать кости.

— Ты говорил, меня на Рыночном нашли, — сказал Никс. Голос у него сел.

— На Рыночном я тебя нашёл через год. Ты у меня из-под стола ушёл яблоки воровать. В четыре года, заметь. Я тогда понял, что деньги потрачены не зря.

— Почему ты раньше…

— А ты раньше в Гельт не ездил, — спицы шли ровно. — Спросишь там кривого. Если жив, он должен помнить, у кого тебя взял. Я не спрашивал, мне было ни к чему: я покупал руки, а не родословную. А тебе, может, пригодится. Пятьдесят восемь. Ступай, сбиваешь.

На Рыбном спуске было темно и скользко. Внизу, у воды, качались фонари на баржах. Никс шёл впереди, быстро, и я не догонял: человеку, которому только что назвали его цену, надо дать пройти шагов сто одному.

У моста он остановился сам.

— Две арки, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы мне арку в неделю платите. Это я, значит, за полмесяца себя окупил.

— За две недели. Я проверю по книге.

— Проверьте, — он помолчал. — Я не буду спрашивать кривого.

— Не спрашивай.

— А вы бы спросили?

Я подумал про лестницу в собственном доме. Про ключ с двойной бородкой, который три месяца носил в жилете, а теперь он ехал в кармане чужой юбки, и мне от этого было спокойнее.

— Я бы сперва посчитал, во что обойдётся ответ, — сказал я.

— И во что?

— Не знаю. Потому и не спрашивал бы.

— Ну вот, — сказал Никс. — А ещё старший.

Бор ждал нас в приёмной, у камина, с кружкой. Плащ на гвозде был мокрый: он тоже вернулся недавно.

— В Плёсе такой есть, — сказал он. — Переписчик Тарн, Мучной ряд, у вдовы Хаас. Восемнадцать лет, тихий, платит в срок, по праздникам пишет прошения даром. Жены нет, детей нет, гостей не бывает. Комнату его обыскивали дважды: в Четвёртом месяце и в Седьмом. Вдова думала, воры, да ничего не взято. Шкатулки при обысках в комнате не было: он её держал в весовой, у мерного отца, под большими весами.

— Храм не обыскивают.

— Вот и он так рассудил. Дальше. Книга нарядов за восемьдесят шестой в околотке цела. Пятого Двенадцатого, чёрный ход Весовой палаты, сопровождение одного лица до угла Рыбного. Подписано мной. Я и забыл, что расписывался.

— А третье?

— Откуда знаешь, что есть третье?

— Ты кружку держишь, а не пьёшь.

Он поставил её на полку.

— Напротив, у ворот нотариуса, с полудня стоит человек. То стоит, то ходит до угла и обратно. Сукно серое, — Бор показал пальцем себе на ворот. — По вороту жёлтое. Я таких в Ортене не видел лет восемнадцать.