Слышу где-то справа непонятного происхождения громкий хлопок и инстинктивно поворачиваю голову на звук, но вдруг мой взгляд, не достигнув предполагаемого источника шума, цепляется за кристально чистый для такой ненастной погоды серебристый "Порше". Вернее, за лицо человека, пристально наблюдающего за мной из-за опущенного до основания стекла...

— Марк... — онемевшие губы шепотом произносят его имя. Я пытаюсь сделать шаг, но ноги будто прибило к мокрому асфальту пудовыми гвоздями.

Я так долго его не видела, что кажется, будто всё это сон. Галлюцинации. Его лицо, глаза...

Это он. Марк.

Часть 43

— Злата! Ну что же вы над головой зонт не держите! Промокнете! — чья-то рука заботливо приобнимает меня за талию, и кто-то ведёт меня к припаркованному чёрному "Ниссану". Ручка зонта тоже каким-то образом перекочёвывает из моей ладони в чужую.

Я вижу капли на рукаве чёрной кожаной куртки моего скорого попутчика, даже ощущаю тонкий, совершенно невесомый аромат незнакомого мужского парфюма, но самого мужчину я не вижу – перед глазами до сих пор он. Марк.

И профиль сидящей рядом с ним девушки.

— Скорее, забирайтесь в салон, вам нужно согреться.

Марк. Марк здесь!

Повинуясь необоснованному внутреннему порыву, оборачиваюсь, выискивая глазами его лицо сквозь серую пелену дождя.

— Злата! — мужской голос возвращает с небес на землю: наклоняюсь и юрко, насколько это позволяет моё положение, ныряю в прогретый до невыносимой духоты салон.

По лицу тонкими струями стекает вода. Смахиваю капли ладонью и льну к противоположному окну... но поздно – цвет светофора сменился с красного на зелёный, и поток машин возобновил свой путь. Серебристый "Порше" уехал, увозя Марка и его будущую жену.

— Вы, наверное, замёрзли? У меня здесь есть термос с горячим чаем.

— Что? — перевожу рассеянный взгляд на сына Лидии Сергеевны, пребывая мыслями ещё там, в этом проёме опущенного стекла, в его неподвижном взгляде и плотно сжатых губах...

Господи, как же сильно я по нему скучала! Так сильно...

Вся боль, искусно спрятанная под мнимым панцирем, вырывается наружу, будто прорвало дамбу: я то ли всхлипываю, то ли издаю стон, и глаза моментально наполняются слезами.

— Что с вами? Вам плохо? — Вадим Игоревич меняется в лице. — Может, отвезти вас в больницу?

— Нет, всё... хорошо... — быстро смаргиваю слёзы и вытираю тыльной стороной руки. — Просто соринка в глаз попала.

— Соринка... — повторяет он и, согласно кивнув, горько улыбается. Не злорадствуя или одаривая презрением к надуманным страданиям малолетки, он словно действительно всё понял. — Соринки в дождь вечно норовят испортить жизнь, правда?

Киваю, ощущая себя совершенно расклеенной. Ещё утром я была готова к этой своей новой жизни в доме матери Лидии Сергеевны, и даже пробовала строить какие-то шаткие планы, но эта встреча с прошлым... она словно лишила точки опоры, живительного кислорода. Смысла.

Он ехал куда-то со своей будущей женой, может быть, выбирать ей свадебное платье или обстановку для детской комнаты их будущего совместного желанного ребёнка...

Я не видела её лица, но Господи, как же я ей завидую... Ей достался мужчина, которого я люблю. От которого я ношу ребёнка, и о котором он никогда не узнает.

Он перевернул страницу своей жизни с моим именем, моя же летопись прервалась на недописанной строке. Если бы не ребёнок, которого я ношу, я правда не знаю, для чего бы жила, какой был бы у моего существования смысл.

Раньше я не знала, что такое любовь, а узнав, обожглась. Так сильно, что кажется, что ожог будет напоминать о себе до конца моих дней.

— Вот, горячий, возьмите, — в мои невесёлые мысли вклинивается Вадим Игоревич, протягивая наполненную крышку термоса.

От напитка идёт пар, я действительно замёрзла, но кажется, что стоит сделать даже крошечный глоток, как всё съеденное за ранним ужином тут же выйдет наружу.

Ещё эта неожиданно накатившая головная боль...

— Он сильно крепкий? Просто мне крепкий нельзя.

— Я знаю. Он не крепкий.

Поднимаю взгляд на сына Лидии Сергеевны и, хоть мы находимся вместе уже несколько минут, впервые всматриваюсь в его лицо: наверное, что-то около сорока, немного седины на висках, сеточка морщин в уголках глаз.

— Вы знаете о том, что я... Ну... — опускаю глаза на свой прикрытый пальто живот.

— Конечно. Поэтому особенно не хочу, чтобы вы простудились. Пейте, пока чай не остыл, — кивает на мою чашку и, заметив, как я тронула кончиками пальцев висок, тут же делает звук радио немного тише.

Этот его вроде бы мимолётный жест трогает меня до глубины души.