— Я и сейчас не вполне уверен, что вы не заговариваетесь. Это напоминает не картошку, а… нарушение общественного порядка. — Он помолчал. — Вы не ответили на вопрос, Дарья Захаровна.

— Если бы это было суждение, я не стала бы тратить на него сливки и шартанский бренди.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Пирожное пахло на всю кухню — пряностями, какао и коньяком.

Громов взял с тарелки вилку. Аккуратно разломил один шарик, оглядел золотисто-кремовый надлом. Положил кусочек в рот.

Я ждала.

Громов прожевал. Посмотрел на оставшуюся половину так, словно она его в чем-то обманула. Доел. Взял вторую «картошину».

— Внешность обманчива, — заключил он тоном, которым закрывают дело за отсутствием состава преступления. — Это десерт.

— Рада, что дознание окончено.

— Внесите его в постоянный реестр. — Он помолчал и добавил: — Доброй ночи, Дарья Захаровна.

Второй раз за вечер. Поклон, впрочем, на этот раз вышел чуть менее безупречным: мешала тарелка, которую он так и не выпустил из рук.

— Доброй ночи, Петр Алексеевич.

Дверь за ним закрылась беззвучно. Тарелку он унес с собой.

Я держалась, пока в глубине дома не стихли его шаги. Потом опустилась на лавку, уткнулась лицом в передник и наконец рассмеялась. Слезы ожидаемо рванулись следом. Я вытерла лицо передником. Воистину, в этом мире не заскучаешь.

Манифест. Удавка. Союз с правом прохода войск. И статский советник, уносящий к себе в ночь тарелку «картошки», как трофей с поля боя.

Глава 2

2.1

На следующий день я утонула в делах по самую макушку.

Для начала пришлось все-таки продраться сквозь выписки из манифеста. Канцелярский язык — та еще задачка в любом мире, а когда текст еще и написан закорючками, которые мой мозг упорно принимал за вражеский шифр, чтение превращалось в пытку с пером и чернильницей.

Я надеялась, что, когда разберусь, что-нибудь придумаю. Однако после прочтения ни одной гениальной мысли в голову не пришло. Даже приличная мысль не заглянула. Конечно, можно было бы напроситься в гости к купеческому старосте и покопаться в полном тексте манифеста, однако я сильно сомневалась, что полный текст у купеческого старосты вдруг откроет мне тайный ход между статьями.

Тогда я засела за то, что в моем мире назвали бы бизнес-планом. Как это называлось здесь, я не имела представления — да это на самом деле и неважно. Важным было другое. Я сидела и считала: пуд ржаной муки. Пуд крупитчатой. Смалец, патока, известь, уксус, дрова. Еда для шестерых человек. Пряности — их пришлось помянуть незлым тихим словом: корица, имбирь и гвоздика стоили в десять раз дороже всех остальных пряничных ингредиентов, вместе взятых.

И все равно себестоимость пуда пряников и выручка с него радовали. Неприлично радовали.

Вот записывать все это радовало куда меньше. Я скрипела пером, сажала кляксы, негромко материлась сквозь зубы и снова выводила цифры прописью.

Когда от цифр и закорючек начинала пухнуть голова, я уходила на кухню: готовила для своих и для постояльца, месила тесто для пряников. Дамы ждали, а обещания надо выполнять, даже если государство внезапно решило, что мои пряники опасны для общественного устройства.

Было и еще одно дело. Я помнила, как маленькая княжна Северская вцепилась в пряник — с той решимостью, с какой взрослые люди держатся за наследство. Однако заварное плотное тесто с пряностями — тяжеловатая еда для такой малышки. Детям нужно что-то, что будет таять во рту.

Я растерла немного сливочного масла с желтком и каплей патоки, добавила чуток теплого молока и муки. Из специй только немного ванильного сахара, который я сделала сама. Тесто получилось мягким, шелковистым. Я раскатала его и вырезала маленькие фигурки: звездочки, птичек, рыбок. Малышке должно понравиться.

Пряничный домик в качестве подарка я даже не рассматривала. Прошение князю не стоит сопровождать сахарным теремом, если не хочешь создать впечатление, будто заранее обмазала это самое прошение глазурью. Но ехать совсем с пустыми руками тоже было неловко.

Потом я взялась за письмо князю Северскому. Это тоже заняло прилично времени — до сих пор толком не освоившись в этом мире, я тщательно подбирала слова даже для ответных записок, которые посылала с пряниками. Что уж говорить об официальном прошении председателю дворянского собрания Комаринского уезда от дворянки Ветровой. Я писала, высунув язык от усердия, и материлась всякий раз, когда перо ломалось или ставило кляксу на словах вроде «мудрость» (которое потом все равно вычеркнула) и «власть». В итоге я извела четыре листа бумаги, прежде чем получилось короткое: