Я чувствовал то же самое, что в свое время и побудило меня научиться хакерству. Если оборотень не давал мне ответов, я находил их сам.

— Тебе нужно отвлечься, — сказал я, снова посмотрев на дорогу, но не концентрируясь на ней.

Это заявление заставило ее замереть, и она глубже вжалась в кресло.

— Отвлечься… Как насчет игры в двадцать вопросов?

Эта омега постоянно меня удивляла, и я уже с трудом вспоминал свое серое существование до ее появления. Я был готов принимать ее хаос каждый божий день.

— Двадцать вопросов? Учитывая, что я знаю о тебе все, не уверен, что вижу в этом выгоду для себя.

К моему облегчению, это вызвало именно ту реакцию, на которую я надеялся, и ее легкий смех наполнил машину. Мой зверь даже одобрительно заурчал от этого звука. Наше увлечение этой омегой росло с каждым днем, и моя решимость оберегать ее, даже от самого себя, становилась все слабее.

— Тогда давай я задам двадцать вопросов? — предложила она. — Подыграй мне, чтобы я не вылезла из кресла и не выбросилась из окна в поисках спасения от своих мыслей.

От одной только мысли, что ей может быть больно, я до хруста сжал руль.

— Хорошо, Снежок, — выдавил я, пытаясь успокоиться. — У тебя будет десять вопросов. Задавай с умом.

Она на секунду задумалась, постукивая пальцем по подбородку.

— Когда мы с моей волчицей были сломлены и уходили в себя, — наконец произнесла она, и одно это воспоминание вызвало прилив огня в моем животе, отчего в машине стало жарко, — я все думала о том, чего я о вас всех не знаю. И у меня возникло несколько вопросов… Ты готов?

Все, что я смог, — это кивнуть, и ей этого было достаточно.

— Хорошо, первый вопрос: когда ты научился взламывать системы? И почему?

С этим вопросом было легко, и я ослабил мертвую хватку на руле.

— Лет в десять. Я всегда был любопытным, и когда вопросов стало больше, чем ответов, я начал искать эти ответы сам. Как ни странно, компьютеры всегда давались мне легко. Все в них просто имеет смысл. Код имеет смысл, потому что это сплошная математика и логика. Как только я погрузился в этот мир, я уже не оглядывался назад, получив возможность манипулировать и контролировать все из-за своего экрана.

Она с трудом сглотнула, и я чувствовал, как ее взгляд прожигает мне лицо. Мне нравилось, когда ее глаза были так устремлены на меня. Когда она не могла отвести взгляд.

Я хотел, чтобы она была одержима мной.

— Ты временами пугаешь до дрожи, — выдавила она. — Ты ведь это знаешь, да?

Такая оценка меня тоже порадовала.

— Знаю. Следующий вопрос.

Качнув головой, она быстро пришла в себя.

— Каково это — летать? Бывает страшно? А живот как-то скручивает или сжимает, когда ты быстро пикируешь?

Этот вопрос был сложнее, и я стал подбирать слова, чтобы описать это ощущение.

— Это похоже на могущество и свободу, — наконец сказал я. — И это никогда не страшно. Это волнующе, но в то же время так же инстинктивно, как ходьба. Я никогда не испытываю такого ощущения, потому что мое тело знает, что сейчас произойдет, и подстраивается. Парить над миром — один из моих любимых моментов в жизни.

Ее губы дрогнули, и я ощутил вкус ее желания и печали, прежде чем она взяла себя в руки.

— Звучит потрясающе. Хотела бы я однажды попробовать.

Я никогда никого не катал на своей спине, но если бы и решился, то это была бы Эмми.

— Ладно, — сказала она, прочистив горло. — Драконье пламя. Каково это — извергать его изо рта? Оно тебя обжигает?

Логично, что больше всего ее интересовал мой зверь, и ему было весьма приятно завладеть ее вниманием. Засранец.

— Драконье пламя горит у нас внутри, когда мы в звериной форме, — объяснил я, — и когда мы выдыхаем огонь, этот жар расширяется и поднимается, пока не вырвется из пасти. Но мне не обязательно его выпускать, и он не обожжет и не причинит мне вреда. Этот жар весьма приятен для нашего вида и позволяет мне летать на высотах, где любое другое существо замерзло бы.

Она покачала головой и снова пробормотала: — До дрожи пугающе, — прежде чем перейти к следующему вопросу.

— У твоего дракона такие же мысли, как у тебя?

Я кивнул.

— Да, только в них меньше сочувствия, и они несут в себе ощущение чего-то древнего и холодного.

— Меньше сочувствия? — выдохнула она, и я не смог сдержать усмешку.

— Хочешь верь, хочешь нет, но это правда. Кроме его стаи, нет ни единого живого существа, на которое дракону было бы не наплевать. Мы стирали с лица земли целые деревни в поисках тебя.

Я оторвался от дороги и увидел, как побледнела ее кожа, когда она с трудом сглотнула.

— Я не хочу, чтобы кто-то умирал из-за меня. Особенно невинные.

Для моего дракона все, кроме нашей стаи, были муравьями — ничтожными и заменимыми.

— Есть еще вопросы? — спросил я, когда вдали показался стадион.

Эмми молчала, а когда я снова взглянул на нее, ее щеки были розовыми. Ее аромат сильно заполнил салон, и теперь мне стало жутко интересно, что же она хочет узнать дальше.