Вместо этого я в последнюю ночь сделал то, что придумал сам и в чём до сих пор не уверен: я открылся и просто держал перед ним одну вещь — то, что уезжаю и вернусь. Не образ и не слово, а вот это самое, как держат перед зверем ладонь, чтоб понюхал.

Он посидел, повёл мордой сверху вниз и ушёл в нору раньше обычного.

— Господин, он нынче раньше ушёл.

— Гуш, я знаю. Я ему сказал.

— Ну и ладно, — кивнул он. — Господин, вы не думайте, что он обиделся. Он, может, пошёл своим это передать.

* * *

Выехал я двадцать пятого марта, в шестом часу утра, и провожал меня весь дом. Гуш вывез меня на телеге до Кальцов, дальше почтой. Сумка была уложена Маврой, дело в трёх списках — Гретхен, и третий список она велела везти отдельно от первых двух и нигде их не складывать вместе. Мартин дал мне название седьмого постоялого двора и написал его на бумажке, которую велел съесть, если что, и на моё замечание, что это уже чересчур, ответил, что за одиннадцать лет в палате видел и не такое.

Илмет вручил мне чистую тетрадь в четыре графы.

Тильда — переписанный набело годовой лист за десятый год, чтобы я его вёз и, если понадобится, показывал, потому что «господин барон, там будут спрашивать, чему вы их учите, а вы станете объяснять словами и объясните плохо».

А Илария вышла к телеге последней и подошла, когда я уже сидел.

— Тобиас, я вам скажу два слова.

— Илария, я слушаю.

— Первое: я буду мерить чашу сама, четырежды в сутки, и записывать, — произнесла она. — Второе: если она начнёт гаснуть всерьёз, я вам не напишу.

— Илария, отчего?

— Оттого, что вы бросите всё и поедете обратно, — спокойно ответила она. — И потеряете держание, и тогда она погаснет насовсем. Тобиас, я вам это говорю в глаза и заранее, чтобы вы потом не думали, будто я вас обманывала. Я вам буду писать, что всё хорошо, и вы будете это читать и знать, чего оно стоит.