— Барыня, вы в тот раз щей не доели.

— В какой раз? — не поняла Иветта.

— В июне, десять лет тому, — не приняла Мавра. — Я вам тогда щей подала, а вы полчашки съели и отставили, и я обиделась. Я, барыня, десять лет это помню, и вы уж не обессудьте, что я вам нынче это в глаза говорю.

Иветта посмотрела на неё и ответила не сразу.

— Хозяйка, я тогда приехала отнимать у вас дом и знала, что отниму, — отозвалась она. — И ела я у вас за столом. Мне кусок в горло не шёл, вот и всё.

Мавра подобрала со стола крошки в ладонь.

— Ну, стало быть, вы не совсем пропащая, — заключила она. — Я тогда решила, что вы брезгуете. А оно вон как.

* * *

Про морскую косточку я всё-таки спросил, и спросил уже вечером, когда думал, что разговор кончен.

Спросил я не прямо: показал ей рисунок Илмета, один из четырёх, и сказал, что нашли на нашей земле и не знаем, что это.

Она взяла лист, поднесла к свече и вернула почти сразу.

— Барон, это мы возили.

Я, кажется, переспросил не сразу.

— Иветта, кто — мы?

— Консорциум, — ответила она. — Барон, в шестьсот сорок третьем и сорок четвёртом мы возили это с побережья, по моей статье, как балласт. Тридцать два воза за два года. И я тогда впервые и задумалась, потому что балласт покупают там, где он дешевле, а не за четыреста вёрст.

* * *

Дальше она рассказала это подробно, и Илмет писал, и она не возражала. Возили с Кисельного берега — это южное побережье, четыреста вёрст, три недели пути, и берег этот зовут так оттого, что после отлива на нём остаётся тёплая муть в палец толщиной, и по ней нельзя ходить, а можно только вязнуть. Рыбаки её не любят. Ракушки, которые там лежат, местные зовут кисельными и в пищу не берут, потому что они несъедобные, а толкут в порошок и продают аптекарям.

Возили не ракушки.

Возили битый ракушечник, самый крупный, отбирая по величине, и отбирали его по описи, и опись составлял не приказчик, а присланный человек.

— Иветта, а куда это везли?

— В Кальтен, на склад дома Ирльских ломок, — ответила она. — И оттуда, барон, оно никуда не уходило. Я проверяла дважды, потому что мне это самой было интересно. Привезли тридцать два воза и ни одного не вывезли.

* * *

Я в ту ночь не спал и под утро сделал то, что делаю всегда, когда не сходится. Я спустился в подвал, сел у решётки и положил обломок перед собой на землю, и просидел там до света, и старый в ту ночь вышел дважды, и оба раза сел и не посмотрел на него.

А к рассвету я сообразил вещь, от которой мне стало нехорошо.

Обломок я нашёл внизу, в их лесу, на тропе, в сорока шагах от лаза. Они его не знают. Значит, он там не рос и не лежал испокон веку — его туда принесли. А наверху, в Кальтене, на складе, с сорок третьего года лежит тридцать два воза такого же, и лежит оно там, никуда не уходя, и никто в королевстве не знает, зачем.

И между этими двумя местами — один дом, один приёмщик и одна семилетняя привычка не уезжать после работы.

За завтраком я изложил это Гретхен, Мартину и Иветте разом, и первым отозвался Мартин.

— Барон, они это туда носят.

* * *

Бернат, которого позвали к обеду и которому показали обломок при ней, вертел его четверть часа и высказался по-своему.

— Барон, я вам про него одно скажу, а вы после решайте. Эта вещь легче камня и тяжелее кости, и она не горит.

— Бернат, вы её жгли?

— Жёг, барон, в декабре, уголок отбил и в горн сунул, — не принял он. — Вы не серчайте, я вам не сказал, потому что вышло ничего: полежала в жару час и вынулась целая, только потемнела с краю. Я такого не знаю.

Иветта на это подняла голову от тарелки.

— Мастер, а в воде она тонет?

— Тонет, сударыня, как камень.

— Тогда она не для плавания и не для тепла, — уточнила Иветта Марвейн. — Барон, я двенадцать лет считаю чужие расходы и скажу вам, как думает купец. Ежели вещь не горит, не режется, не плавает и ни на что не годна — её возят только затем, что она где-то нужна целиком, а не кусками.

Спорили мы об этом всё утро и не сошлись ни в чём, кроме одного. Мартин стоял на том, что носят: склад в Кальтене, восемь лет, никуда не уходит, а внизу лежит такой же обломок со свежим сколом. Гретхен возражала, что склад в Кальтене за четыреста вёрст от нас и что до нашей чаши это добро надо ещё как-то донести, а через нашу чашу за восемь лет никто не проходил, потому что она спала.

И тут Иветта задала вопрос, до которого не дошли ни он, ни она.

— Барон, а сколько у вас всего этих спящих дверей?

— Иветта, их семь.

— А сколько из них на земле, которую прибрали к рукам?

— Все семь, — отозвался я и услышал, как это звучит, только выговорив.

Она развела руками.

— Барон, тогда вам незачем спорить. Ваша дверь у них была седьмой и самой неудобной. А носить они могли в любую из шести.

* * *