— Хочешь, я заварю тебе чаю? — спрашиваю я, игнорируя его плохое настроение, как и говорила мама. Должно быть, она права, у него, должно быть, сильно болит зад.

— Нет.

Я подхожу к корзинке с резными фигурками, потому что они выглядят такими аккуратными.

— Они действительно красивые.

— Я знаю.

— Рисунки тоже красивые. Это ты их нарисовал?

— Это сделала моя пара, — с гордостью говорит он. — Она рисовала, а я вырезал по ночам у огня.

— Мне нравится твоя резьба, — смущенно говорю я ему. — Мама хороша во всем, но я слишком мал, чтобы заниматься резьбой самостоятельно.

— Ба. Я был в твоем возрасте, когда научился.

— Ого, значит, ты занимаешься этим уже очень, очень давно. Он сердито смотрит на меня.

— Ты хочешь сказать, что я старый?

— А разве нет?

Дренол только вздыхает и качает головой.

— Комплекты.

Я не могу оторвать взгляда от корзины, полной резных фигурок. Их так много, и все они крошечные и реалистичные. Я вижу одну, которая выглядит как метлакс, держащий на спине младенца, и у меня руки чешутся прикоснуться к ней.

— Ты сделал это, чтобы поиграть с ними? — Я нерешительно касаюсь одной фигурки. — Нет. Я сделал их для своего сына, но он умер. — Это печально. — Я отстраняюсь, не желая прикасаться к ним, если это его расстроит, но они такие красивые. — Можешь показать мне, как вырезать вот так? Он замолкает, и я снова смотрю на него. Он сидит на кровати. Выражение его лица странное, как будто он не может решить, грустит он или злится. Затем он качает головой.

— Уходи. У меня болит спина. — Дренол ложится и поворачивается ко мне спиной. Я ухожу, но моя голова полна мыслей. Я не думаю, что он хотел ложиться так рано или оставаться в своей хижине, когда на улице так хорошо, но у него болит задница. Я думаю о красивых расписных вещах в его хижине и резьбе по дереву. Дренол любит необычные вещи. И я думаю о том, как много он говорил, хотя и делал вид, что не хочет этого делать. Мама права. Ему просто грустно и одиноко. Я также не видел никаких подарков без яда. Держу пари, он ничего не получил, потому что его пара и сын умерли. Кто-нибудь должен сделать ему подарок. Каждый заслуживает что-нибудь без яда. Я бегом возвращаюсь домой. — Мамочка! Мамочка! Она крутит веретено у себя на ноге, на ее лице написано волнение.

— Смотри, Лухти! Это пряжа! Я догадалась! Я теперь умею делать пряжу, а потом мы сможем сделать настоящую ткань! — Хорошо, — говорю я, стараясь порадоваться за нее. Я подхожу к ней и касаюсь ее другого колена. — Мамочка, мне нужно, чтобы ты помогла мне сделать подарок Дренолу, потому что у него никого нет. — Она на секунду задерживает веретено в руке, затем откладывает его в сторону и сажает меня к себе на колени, крепко сжимая в объятиях.

— Ты прелесть, ты знаешь об этом, детка? — Я просто хихикаю, потому что боюсь щекотки.

— Значит ли это, что ты мне поможешь?

— Конечно. Что ты хочешь сделать?

Глава 3

ДРЕНОЛ

Большую часть дня я сплю, потому что больше нечего делать, когда ты стар и у тебя болят кости. Вадрен и Дрейан остаются с остальными на время празднования, так что я здесь один. Меня это вполне устраивает. Мне не нужна компания. Без болтовни окружающих здесь спокойнее. Я могу слышать свои собственные мысли. Я могу заснуть. Наверное, снова. Костер снова близок к тому, чтобы погаснуть, но у меня нет сил вставать и ворошить угли, не тогда, когда в хижине я один. За окном темнеет, и я слышу отдаленный смех, когда другие продолжают пировать и праздновать, но я просто устаю от этого. Думаю, моей Коле понравились бы все эти раздачи подарков. Кто-то вежливо скребется у входа в мою хижину, хотя ширма приоткрыта.

— Что? — Я раздраженно окликаю его. — Я не пойду туда только потому, что ты стесняешься войти. — Это я, — зовет молодой голос. Парень, которого я видел раньше. Лухти. У меня болит сердце. В его горящем взгляде есть что-то такое, что напоминает мне о моем маленьком сыне, ушедшем столько лет назад. — Чего ты хочешь? — Я принес тебе подарок.

А? Я сажусь, охваченный любопытством.

— Подарок?

Маленькая головка выглядывает из-за угла, а затем в мою хижину заходит Лухти. Он несет с собой одну из тех штучек, которые люди называют — подушкой, и она почти такая же большая, как он сам, с толстой набивкой. Она отделана белым мехом по краям и такая большая, что ему приходится переваливаться, и снаружи я вижу, как его темнокожая мать одобрительно улыбается, когда он заходит внутрь.

— И ты думаешь, зачем мне это нужно? — спрашиваю я, с трудом поднимаясь на ноги.

— Это для твоей задницы, — весело говорит он. — Чтобы тебе не было больно, когда ты сидишь на камне на улице.