— Они все время такие устраивают, — сказала она. — Воспитательные митинги, чтобы проследить, что всем понятна очередная байка, от которой отталкивается текущая политика. Было бы неплохо знать, какую байку они толкают сегодня… — Потом она пожала плечами и вернула фотографии Чейсону. — Явка на митинги обязательна, но из-за этого их эффективность упала. Всем все равно; чтобы найти компашку циничнее, чем гретельские горожане, нужно хорошенько поднапрячься. Правительство вечно кричит «волки!», так что если они надеются подстегнуть массовый энтузиазм, это вряд ли сработает.

Чейсон воздержался от вопроса, что такое «кричать волком»; ее слова его не обнадежили.

— Они ожидают, что их граждане бросятся на завоевания, — сказал он. — Наверное, долго к этому готовились.

— Может быть, — снова пожала та плечами. — Но правительству никто не верит.

С наступлением ночи приготовления не замедлили хода, однако у Чейсона силы иссякли. Пока его отвозили в новое, более просторное жилище на одном из городских колес, в голове у него продолжали мелькать образы жителей Неверленда, хлынувших в Стоунклауд с саблями, ножами и самодельными дубинками. Что же им говорили о людях, которых им следовало покорить? Чейсона приучали не доверять людям Фалкона и опасаться их; и он только начинал видеть их такими, какие они есть, — обыкновенным народом, с трудом поддерживающим нормальную жизнь под пятóй системы угнетения. Гретели были настоящими мастерами искажения реальности. Они, должно быть, сказали своим людям, что Стоунклауд кишит злобными троллями и ведьмами, поголовно заслуживающими смерти?

Его провожатые высадили его на оси двухсотфутового жилого колеса. Карабкаясь вдоль скважины с перилами навстречу растущему весу, он понял, что вспоминает о свободе в пустом небе. Хорошо бы себе лететь, новым человеком с другим именем, в какой-нибудь дальний уголок мира…

В конце тихого, застланного ковром холла адмирал нашел маленькую квартирку, вошел и с облегчением прикрыл дверь.

Внутри было совсем темно. Он как попало раскидал свою одежду по дороге к едва различимой кровати. Только забравшись в нее, он понял, что там уже лежит Антея.

— Привет, — усмехнулась она.

— Привет.

Он улыбнулся в темноту, чувствуя рядом с собой ее тепло. Было бы так несложно всего лишь повернуться с бока на бок и заключить ее в свои объятия; но они каким-то образом — и кто бы знал, когда именно, — пришли к негласному соглашению. Какое бы влечение они ни испытывали друг к другу, оно оставалось вне рамок интриги, которую Антея вела ради своего начальства из стражи. Подумав об этом, он почувствовал огромное облегчение и успокоился. Непонятно как целомудрие превратилось в маленький островок доверия, приютивший их обоих.

— Когда? — прошептала она; он понимал, о чем она спрашивала.

— Максимум несколько часов, — сказал он. — Завтра с рассветом все начнется.

Затем он отвернулся и тут же, почувствовав, как она расслабилась за его спиной, уснул.

* * *

С приходом гретелей рассвет начался на три часа раньше. Пока встревоженные часовые Стоунклауда промаргивались от света внезапно наступившего дня, из-за толчеи башен Неверленда выскочили четыре быстрых крейсера, оттеснив несколько байков Фалкона, которые пытались их перехватить. Они с ревом подлетели к окраинам Стоунклауда на расстояние окрика и дали по ним бортовой залп.

Рабочие бригады трудились всю ночь, разбрасывая в окружающем воздухе обломки после разборки города. Идея заключалась в том, чтобы создать бесполетную зону для байков, кораблей и ракет, а проблема — в том, что обломки в конце концов отнесло в сторону, поэтому гретели без труда нашли проломы, через которые можно было вести огонь. Шестнадцать, двадцать, сорок ракет пробились сквозь неизбежные бреши в обороне Чейсона и ударили вглубь города.

Чейсон стоял на Т-образном мостике поверх циркового шара. Грохот взрывов на мгновение заглушил хлопанье семафорных флажков за его спиной. Между сгрудившимися кварталами проглянули оранжевые цветки пламени.

— Они намерены посеять смятение в центре города, — сказал он Корбусу, который молча смотрел, покусывая мозолистые костяшки пальцев. — Заодно они перекроют нам обзор.

А вслед за бомбардировкой надвигался Неверленд. Всю ночь два города тяжеловесно вальсировали: Неверленд старался выстроить свои кварталы для удара в самое сердце Стоунклауда, а фалконский город ускользал от его хватки, словно какая-то медуза дальних зимних областей, втягивая внутрь вереницы зданий и снова их выпуская, со скоростью примерно мили в час. Глубокой ночью запасы топлива в Стоунклауде вышли; тысячи грузовиков и частных экипажей, буксировавших здания, один за другим прекращали работу. Дома начали сталкиваться. Именно этот низкий рокот, скрежет исполинских зубов, разбудил наконец Чейсона и Антею.

В город устремились новые ракеты. У Чейсона ничего даже близко сопоставимого для ответного обстрела не имелось. Он, однако, был удовлетворен, увидев, что большинство взрывов пришлось на густые облака растительности; полетели по сторонам листья и ветки, но до окрестностей городских колес пока еще ничего не добиралось.