Почему я так тряслась за свои деревяшки? Наверное, потому, что ещё надеялась, что смогу вернуть их обратно. Это была память от родителей. От мамы и бабушки. Эти вещи я очень любила. С ними меня связывали тёплые воспоминания ушедшего детства.

Я бегала туда-сюда, хваталась за голову, рыдала, но всем было наплевать на мои беды. Приставы, жирные жмоты, спокойненько себе стояли под козырьком подъезда и затягивались сигаретками, в то время как из всех окон общежития повылазили любопытные соседи, которые, наслаждаясь утренним представлением, глазели на бесплатное шоу. 

Меня буквально обобрали до самой кожи. Промокшая до костей, дрожащая от холода и от горя, я с отчаянием смотрела, как грузчики грубо хлопают дверями грузовика, после чего быстро заскакивают в кабину. Отобрали всё! Даже мои студенческие конспекты. Но наш семейный альбом я все же успела вытащить из стола. Вцепилась в дверцу с такой дикостью, что загнала под кожу занозы, а альбом крепко-крепко прижала к груди.

— У вас есть ещё три недели, чтобы погасить долги. Хотя мы более чем уверены, что ситуация не поменяется, — ухмыльнулся жирный свин с тройным подбородком, бросая окурок в лужу. — Скажите спасибо нашему доблестному судье. Фаина Григорьевна вас пожалела. Всего доброго!

И упыри удалились восвояси. А я ещё пять минут стояла столбом, глядя вслед удаляющемуся грузовику, пока противные потоки дождевой воды хлестали меня по лицу не хуже пощёчин.

***

До обеда я наводила порядок, раскладывала одежду и тот хлам, который у меня остался. От техники остались лишь воспоминания. Разве что мобильный телефон удалось спасти. Сразу после их отъезда в дверь постучала Людмила Ивановна, моя соседка. Угостила пирожками, напоила горячим чаем, погладила по голове, пытаясь утешить. Она знала, что я практически сирота. Что у меня никого нет. Соответственно, помочь и некому.

Почему практически сирота? Потому что отец ещё жив. Но я его, если честно, уже несколько месяцев не видела. Мы с ним не общаемся. Он променял меня на водку. Меня это в край достало! Пропивалось всё. От прабабушкиных сервизов до моих трусов. Отец не смог взять себя в руки после смерти моей матери. И потом, как двойной удар, после смерти его матери.

Он работал на заводе авиастроения. Занимал престижную должность. Но вскоре его с позором уволили, когда у самолетов в системах начали находить неполадки. А кому такое надо? Здесь ошибок быть не должно. Один раз облажаешься — погибнут сотни невинных людей. 

Во всем виновата «беленькая». Из-за нее мой старик выжил из ума. Был респектабельным авиаконструктором — стал никем. Мусор теперь подчищает. Взяли работать на мусоровозку. Я устала за него бороться. Чего только не делала, к кому не водила, с кем не разговаривала! Бесполезно. Вечером прихожу с работы, а он на полу валяется и песни горланит. В абсолютной темноте. А меня страх берёт. Как в фильме ужасов. Когда я вижу своего отца в порванных штанах, с голым пузом, в луже испражнений, а он стеклянными глазами смотрит в потолок и спрашивает у меня страшным голосом:

— Милая, а ты тоже их видишь?

— Кого?

— Ну этих… Радужных бабочек с хоботом, как у носорога.

Порой я думала, что вернусь как-нибудь домой, а от нашей квартиры осталась лишь горстка камней. Чайник забыл выключить или вентиль газа, не дай бог, повернул не в ту сторону. Ведь от этой его “белочки” ожидать можно чего угодно. Долго я терпела. Долго мирилась, мол, родители — это святое. Пока однажды не пришла домой и прямо с порога не увидела, как отец впаривает мои любимые кружевные трусики какому-то барыге. А тот их марает своими грязными граблями и нюхает.

Вот тут-то мне действительно стало страшно. Всё. Это конец. Свихнулся старик. Окончательно. Уже в дом каких-то бомжей приволок, которые копаются в моём белье, ебенятся на брудершафт и одновременно заблёвывают наши полы.

А в следующий раз что будет? Родную дочь продаст. Как проститутку. Ведь продавать-то, кроме одежды, уже и нечего.

Я больше не стала с ним разговаривать, взывать к совести, макать в ванну с ледяной водой, чтобы привести в чувство. Просто собрала свои вещи, написала прощальную записку, мол, что я так больше не могу. Ухожу. А если захочет меня увидеть и попросить прощение, то должен будет найти нормальную работу и напрочь забыть о слове «спирт». Я предупредила его, что вернусь лишь в том случае, если отец пришлёт мне доказательство того, что он нашёл нормальную работу. Только так я смогу быть уверена, что он начал исправляться, потому что пустым обещаниям больше не верю.

Первое время он звонил мне каждый день. Писал сообщения, мол, уже точно-точно завяжет. Но сколько таких «точно» было в нашем горьком опыте?

Пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы посчитать.