Снова становится невыносимо тяжело дышать. Как будто кто-то протаскивает меня через узкое горлышко разбитой бутылки.

Сжимаю челюсти, чтобы не проронить ни звука.

Никто и никогда больше не насладится моей болью и страданием.

Тем более – вот эти…

— Думала, ты теперь всесильна? – оживляется Намара и даже, шатаясь, встает на ноги. – Сверни ей шею, отец. Сколько можно терпеть эту стерву? Тьёрд – мой! Поняла?! Это мне он должен был приносить брачные клятвы, со мной проводить ночи. Ты ничего не можешь ему дать! Каждому мужчине нужен наследник. Каждому! А ты просто… пустой мех из-под вина. Ни на что не годишься.

Я с трудом разбираю ее слова. Еще с большим трудом улавливаю их смысл. Но Намара разошлась и буквально пылает ядовитой злобой. Ей уже не страшно подойти впритык и орать мне в лицо, а я, парализованная Геаратом, не в силах даже отвернуться.

— Ты слепая, Дэми. Ты правда ничего не замечаешь? Не видишь, что он делает с нашим домом? Думаешь, все эти стальные чудовища под нами – они только руду добывают? Как бы не так. Он принес сюда что-то. И оставил это там, в подвалах. – Топает ногой. – Поэтому тебя, дуру, туда и не пускают. Потрошитель плевать хотел на свою «женушку», хоть бы тебя там и завалило. У него секрет-и-и-и-к.

Намара улыбается так широко, что мне хочется плюнуть ей прямо в рот.

— Заканчивай, - немного нервно бросает Геарат.

В отличие от дочери, он не совсем одурел от вседозволенности. Знает, что будет, если Тьёрд узнает, как со мной обращались «любимые родственнички». Видимо, подаренная ему голова воняет сильнее.

— Мы убьем ее? Теперь мы обязаны ее убить.

— Нет, - улыбка отчима настолько отвратительна, что у меня холодеет спина. – Я лучше вырву ей язык. И переломаю руки и ноги.

Чувствую, как в горле растет давящее напряжение, как выгибаются руки и ноги. Из глаз брызжут злые слезы отчаяния, но справиться с ними не получается.

Мне не страшно умереть. Совсем нет. Я была готова к такому исходу с первого дня, как халларнцы заняли замок.

Мне противно, что я не могу умереть хотя бы достойно сопротивляясь. И что перед смертью эта парочка будет смотреть на меня с триумфом.

— Она хнычет, смотри. – Намара зачем-то корчит рожи, хоть я уже почти не могу различить черты ее лица. В моем гаснущем сознании она похожа на грязный плевок на снегу – такая же бесформенная и почему-то как будто скользкая. – Подстилке страшно, отец. Давай, сделай это!

Он подступается ближе, продолжая выкручивать пальцы с зловещих знаках.

— Я переломаю тебя так, что ты больше никогда не сможешь ни ходить, ни даже ползать. Не напишешь ни строчки. Будешь мешком со всяким отрепьем. А Тьёрду скажу, что ты сама сиганула со стены. Мы с Намарой пытались тебя отговорить, но куда уж…

— Доброй но…

Этот голос я ожидаю услышать меньше всего. Я даже его обладательницы не вижу – туша Геарата такая огромная, что он словно заполняет собой всю комнату, и из-за его плеча торчит лишь самый край макушки моей служанки.

Что она здесь делает в такой час?

Девчонка, приставленная ко мне Тьёрдом, резко выбрасывает вперед руку – и в лицо Геарату летит коричневатое облачко. В воздухе, и без того наполненном тяжелым запахом, тут же расцветает целый букет неизвестных мне ароматов – острых, пряных, затуманивающих разум.

Сила, сковывающая меня, мгновенно слабеет, и я со стоном падаю на колени.

Намара кричит, пытается напасть на служанку с кулаками.

Рожа Геарата мгновенно становится красной, он мотает головой, подслеповато щурится, шаря вокруг себя расставленными руками, как будто вдруг ослеп, и от шока не понимает, что творит.

Во мне слишком много злости, чтобы сидеть на полу и жалеть себя. Мне все так же больно. Очень больно. Но я нахожу силы поймать Намару за край подола. А когда сестра, дернувшись, поворачивается ко мне, собираясь что-то сказать, вскакиваю на ноги и со всей силы впечатываю ее затылок в стену.

Хруст ломающихся костей приятно радует слух.

Она тут же закатывает глаза и стекает на пол кучей тряпья.

Поворачиваюсь к Геарату. Отчим трет глаза кулаками, но, судя по всему, толку от этого немного. Я – плохая и жестокая. И сострадания во мне лишь на каплю больше, чем в нем самом ко мне мгновение назад.

Никакой внутренний голос не напоминает о жалости.

Ни один из богов не просит о милосердии.

Ничто не мешает сделать то, что собираюсь сделать.

Посмотреть, насколько крепкие у него яйца. И где у него засвербит, когда я что есть силы бью его коленом в пах.

Не промахиваюсь, само собой.

Первое мгновение кажется, что Геарат сейчас лопнет – настолько напряжено и раздуто его лицо. Отчим открывает рот, но не может проронить ни звука. Хочет, но не может закричать. Ему едва удается сделать маленький вздох, а потом он валится сначала на колени, потом на бок.

И, обхватив пригоршнями причиндалы, громко и тонко скулит.