Все эти мысли роились в моей голове, копились… А помимо них в теле — и еще кое-что, кроме раздражения. Ибо план «прикинуться трупом» был хорош, но имел один существенный недостаток: я была слегка не мертва. А живым людям, в отличие от покойников, время от времени требуется посещать уборную. И мой организм, ничуть не впечатленный ни тайной канцелярией, ни заговорами, настойчиво напоминал о своих потребностях.

Я, конечно, была девушкой стойкой, невозмутимой, но… моего терпения до столицы явно не хватит! Потому осторожно спустилась с полки, стараясь не шуметь, и в сторону полки с трупом даже не смотреть. Потому обошла ее с другой стороны стеллажа, что ширился по центру вагона. Правда протискивалась я с трудом, ибо, прижимала к груди саквояж, который прихватила с собой с насиженн… хотя, скорее, належенного места.

Выскользнула в тамбур, а уже оттуда — и в коридор пассажирского вагона. Вид у меня, надо полагать, был тот еще: помятое сиреневое платье, растрепанные волосы, отсутствие шляпки (чтоб ей провалиться!). Но я хотя бы пригладила волосы и попыталась придать лицу выражение «моя голова служит для дела, а тело к ней незначительное приложение». И это даже получилось… Правда, не очень. В этом я убедилась, глянув в зеркало уборной, до которой добралась без свидетелей. Там же разобралась с нуждами телесными и душевными. Потому как смотреть на растрепавшуюся каштановую шевелюру не было никаких сил. А вот гребень в саквояже был!

Так что спустя пару минут из отражения на меня смотрела вполне себе милая девица, двадцати четырех лет. А кто назовет меня перестарком — плюну в того с разбега.

Да, соискатели на мою руку, сердце и прочий ливер имелись. И некоторым было даже глубоко безразлично, как я выгляжу, главное, чтобы приданое было побольше… таким оказался и Джек, в которого я без памяти влюбилась в восемнадцать. А потом выяснилось, что я у него была всего лишь одним из вариантов удачно устроиться.

Благо все вскрылось еще до объявления помолвки: братья, которые Джека не сильно жаловали и раньше, с радостью указали тому на дверь. А я же всю ночь проплакала одна (гордость не допустила, чтоб хоть кто-то увидел мои слезы) и наутро стала злой, решив для себя, что кроме амуров есть в жизни место и искусству. Причем великому. Искусству завлечь, убедить, обдурить и нажиться. И я не про брачные аферы. Я про бизнес. И теперь моя задача — сделать так, чтобы наше семейное дело не потонуло.

С такими мыслями я вновь вышла в коридор и отправилась по пассажирскому вагону, решив направиться в ресторацию, раз уж багажное отделение облюбовали для себя преступники и канцелярия. Заодно и проверю: вдруг все же есть свободное купе?

Однако же двери во все, как назло, были закрыты, еще и магический кристалл над ними горел алым, намекая, что пассажиров лучше не беспокоить. И все же, миновав два тамбура, я увидела приоткрытую створку. Вот только за ней виднелся на столике флакон духов, зеркальце, дамская шляпка… В общем, все то, что деликатно намекало: здесь тоже не пусто. Видимо, хозяйка вышла в ту же уборную или подышать воздухом и забыла запереть за собой…

С сожалением вздохнув, я прошла в следующий вагон, чтобы на сей раз в нем попытать счастье. Но вместо него ко мне лично торопилась беда. Еще и протянула знакомым голосом капитана, донесшимся через тамбур:

— Мистер, попрошу вас вернуться в свое купе. Сейчас идет досмотр пассажиров.

— По какому праву? — возмутился раскатистый баритон. — Я лорд Арчибальд Дронв. Вы не смеете…

Я осторожно глянула в круглое окошко створки, что отделяла тамбур от вагона, чтобы увидеть мужчину из тех, про которых говорят «кремень». Немолодой. На нем уже успели оставить отметины и время, и враги. Морщины прорезали лоб голова была в седине, точно в щепотку сыпанули пригоршню соли, оставшуюся без прикрытия фуражки. А щеку пересекала белая полоска застарелого шрама. Но самое примечательное: тот, кого я посчитала главным в тройке офицеров, был в штатском — серый пиджак и такие же брюки.

Пассажиром же оказался высокий, округлый, точно боров по осени, рыжий джентльмен в шелковой рубахе и атласном жилете, не сходившемся на гастрономической мозоли лордейшества. Впрочем, куда больше, чем живот, у этого господина вперед выдавалась спесь. Та заполняла собою буквально весь вагон. Только законнику на нее было плевать.

— Могу и смею, — отрезал меж тем капитан, перебив рыжего, и показал тому жетон: небольшую металлическую пластину, которая была не просто знаком тайной канцелярии. Она давала право ее носителю действовать, невзирая на чины и сословия.

Вот гадство! Даже не констебли! Агенты! Не удивлюсь теперь, если в поезде тайно везут цельного принца… Зато понятно, почему все билеты оказались проданы...

Меж тем рыжий поперхнулся вдохом, видимо, тоже осознав, с кем имеет дело. И поспешил ретироваться. Я же отпрянула от окошка и попятилась назад.

«Так, нужно срочно сматываться отсюда!» — пронеслось у меня в мозгу, а по вагону, куда я так и не успела войти:

— Обыщите здесь все — от колес до крыши вагона! И чтобы мышь не проскочила!