Припарковав машину, я зашел в магазин возле дома. Отвел глаза от полок со спиртным, купил пиццу в квадратной упаковке, кетчуп и апельсиновый сок. Холостятский ужин, один из сотен похожих ужинов с той поры, как я остался один. Полина хорошо готовила, но я, как водится, не ценил, не сознавал, пока не перешел на диету из замороженных продуктов, сосисок, пакетных супов и алкоголя.

Дома я щедро полил пиццу кетчупом, поставил разогреваться в микроволновку, налил сок в стакан и сел за ноутбук: надо глянуть, куда мне предстоит ехать. Квартира у меня двухкомнатная, после ухода Полины сплю на диване в гостиной, а спальню попытался превратить в кабинет: избавился от кровати, продал ее вместе с тумбочками и комодом, поставил письменный стол.

Однако за столом мне не сидится, не пишется, комната кажется пустой и убогой, каждый сантиметр напоминает о том, что я одинокий неудачник, который своими руками разломал собственную жизнь. Поэтому работать я пытаюсь, сидя за кухонным столом.

Микроволновка запищала, подавая сигнал, что пицца готова. Я ел ее, обжигаясь, запивая апельсиновым соком, и косился на монитор.

Городу Чернопади (господи, что за название) были посвящены три строчки в онлайн-энциклопедии, а все остальные упоминания об этом месте были связаны с компанией «Дивья», название которой часто писалось на английском – «Divya».

Я читал, листал страницы, пока не добрался до фотографий, на которых была запечатлена владелица. Так вот ты какая, Маргарита Смолина. Сам не знаю, кого я ожидал увидеть, но женщина, на которую я смотрел, производила сильное впечатление.

Гладкие, прямые длинные черные волосы, большие серые глаза, скулы фотомодели, чувственный рот. Маргарита смотрела прямо и чуть насмешливо, словно бы спрашивая: что, дескать, хороша?

Я долго вглядывался в красивое, холодное лицо, а потом закрыл ноутбук. Ощущение неотвратимости усилилось многократно, в душе росла непонятная тревога, и, если бы не договор и не аванс, который я уже успел раскидать по картам, закрывая долги, я бы, пожалуй, позвонил Максу и отказался.

Но дело было сделано, и пути назад не просматривалось. Поэтому на следующий день я сел в поезд до Екатеринбурга и отправился в путь.

Глава вторая

С этим местом было что-то не так. Согласен, звучит как фраза из дешевого ужастика, и к тому же это максимально расплывчато. А как вообще бывает «так»?

Если вдуматься, все выглядит примерно следующим образом: ты находишься где-то – и тебе спокойно, по крайней мере, нормально. У тебя все может быть более или менее хорошо, это зависит от личных обстоятельств: есть деньги или нет, рядом близкие, любимые или противные чужаки, здоров ты или болен, дружелюбная среда или враждебная. Но атмосфера в целом воспринимается как обычная, город или поселок видится одним из сотен ему подобных – и уже лично ты либо вписываешься, либо нет.

Но с Чернопадью все было иначе. Я постараюсь объяснить, но не уверен, что получится. Мрачный нерв этого места чувствуешь шкурой, кожей; что-то проникает в тебя, в твою кровь и лимфу, стонет в твоих мышцах, тянет жилы, меняет обмен веществ – и ты перестаешь быть прежним.

Тягостную, замершую в некоем бессмысленном ожидании атмосферу загустевшего кислого страха не видно глазу, не слышно уху, ты не можешь потрогать ее или понюхать – но от этого она не становится менее осязаемой.

От самого названия веет безнадегой, упадком, чертовщиной. Оно, кстати, напрямую связано с географическим положением города. В слове «падь» слышится «падать» – и правильно слышится, потому что падь – это ложбина, овраг, глубокая долина, низина между сопками или горами. Как написано в словарях, низина эта часто бывает с болотцем или ручьем внизу.

А в данном случае вместо болотца был городок.

Думаю, здесь проживало тысяч десять или около того, жители были компактно расфасованы по пятиэтажкам, двухэтажным и частным домам. Застройка была тонким слоем размазана по дну пади, склоны лощины покрывал сурового вида нехоженый лес. В основном тут росли ели, были и редкие вкрапления лиственных деревьев. Уральское солнце, весьма скупое даже летом, не могло просветить плотно прижавшиеся друг к другу деревья и кусты, растопить насквозь промерзшую почву. В любое время года ельник выглядел угрюмым и черным – тот, кто дал название городу, не погрешил против истины.

Возможно, в конце весны или летом обстановка все-таки становилась чуть более жизнерадостной, но сейчас дело шло к концу сентября – куцые дни, длинные ночи, солнце все ниже и холоднее, небо затянуто тучами.

Березы и осины почти лишились нарядного убранства, редкие желтые и красные всполохи не расцвечивали окружающий мрак, а выглядели прощальным горестным вскриком уходящего лета, истерическим рыданием природы, готовой погрузиться в долгое, черное безмолвие.