Когда я прихожу в себя снова, рядом никого нет. В углу горит тусклая лампа, кровать Рука мягкая и удобная. Я глубже зарываюсь в его толстое одеяло, но тут до меня доносится запах еды. Желудок урчит, и я пытаюсь вспомнить, когда последний раз нормально ела. Утром перед дракой Рука с отцом, да и тогда от нервов почти ничего не смогла проглотить. Из ванной слышится шум воды — должно быть, Рук принимает душ. Я неохотно отбрасываю одеяло и поднимаюсь.

Голова кружится, колени подкашиваются. Наверное, действие лекарства. И я ему даже благодарна — иначе едва ли смогла бы заснуть. Чувствую я себя всё ещё паршиво, но хотя бы больше не кажется, что сейчас упаду и умру. Иногда радуешься мелочам.

В одних носках я подхожу к столу и обнаруживаю дымящиеся тарелки спагетти с мясным соусом и толстые ломти чесночного хлеба. Выглядит потрясающе. Я сажусь и сразу принимаюсь за еду — кажется, ничего вкуснее в жизни не пробовала. Наливаю себе бокал фруктового вина и уже накладываю вторую порцию пасты с соусом, когда из ванной выходит Рук.

На бёдрах у него низко повязано полотенце, грудь блестит от воды. Щёки мгновенно вспыхивают, пока я его разглядываю. Я уже видела его таким. Мы месяцами жили в одной комнате, но это зрелище всё равно каждый раз застает меня врасплох.

— Ты проснулась, — говорит он, и в голосе столько надежды, что у меня сжимается сердце.

— Сколько я спала?

— Почти сутки. — Я киваю: видимо, мне действительно это было нужно.

— Я проголодалась, — говорю, показывая на наполовину пустую тарелку. — Надеюсь, ничего страшного.

— Конечно нет. Я счастлив, что ты ешь. Если хочешь принять душ — ванная твоя.

— Было бы неплохо.

Он пересекает комнату и достаёт чистую рубашку и брюки. Натягивает рубашку, лишая меня вида на мускулистую спину, и, кажется, я даже слегка дуюсь. Потом прямо под полотенцем надевает бельё, следом — брюки. Я могла бы отвернуться. Мне стоило бы отвернуться. Но я не отворачиваюсь.

Он оборачивается, ловит мой взгляд и приподнимает бровь. — Увидела что-то интересное, Беда?

— Да, — отвечаю я. — Кажется, раньше я уже достаточно ясно это показывала.

Он ухмыляется, подходит и опускается передо мной на одно колено. — Последнее время я уже не был уверен.

Я качаю головой. — Я злилась на тебя. Хотела, чтобы ты рассказал мне всё раньше. Но теперь понимаю, почему ты этого не сделал. Как ты мог довериться мне, если защищал всё это? Я понимаю, почему тебе пришлось молчать.

Он чуть склоняет голову, изучая меня. — Я собирался рассказать. Клянусь. После бала хотел выложить всё. Мне казалось неправильным сближаться с тобой, позволять тому, что между нами происходит, развиваться — и при этом продолжать хранить секреты. Нормальные отношения могут строиться только на доверии. В этом мои родители всегда были для меня примером.

— Да, — говорю я. — Я тебе верю. И… больше не хочу на тебя злиться. У нас слишком много других проблем.

— Хочешь поговорить об этом?

Я вздыхаю, пока он садится напротив и принимается за еду.

— Наверное, стоит. Сколько из всего этого ты знал?

— Кое-что. Мы подозревали, что Щит скрывает лекарство, но остальное я, конечно, услышал впервые.

— Что думаешь о плане Сол вытащить правду из Тринити?

— Не знаю, — отвечает Рук. — Сомневаюсь, что новобранцу станут доверять самые глубокие тайны. Но из всех нас у тебя, пожалуй, лучший шанс подобраться к ним, даже после… всего, что произошло.

— Да. Значит, использую её, чтобы выйти на кого-нибудь повыше, как и говорила Сол. — Я морщусь. — Ненавижу их.

Он смотрит на меня с сочувствием. — Ты не обязана это делать.

— А какой у меня выбор?

— Мы можем остаться здесь. Здесь ты будешь в безопасности. Со мной.

Я тяжело выдыхаю. — Правда? И надолго? Твой отец ясно сказал, что мне здесь не рады.

— Мы заставим его передумать.

— А если однажды ты решишь, что со мной слишком много проблем?

Уголок его рта приподнимается. — Никогда.

Мне кажется, он говорит искренне, но остальная Завеса наверняка будет против моего присутствия.

— Мне нужно вернуться ради мамы, — говорю я. — Ради друзей. Я знаю, Нью-Манхэттен далеко не идеален, но это вся моя жизнь. Единственная, которую я знаю.

— Конечно. Я понимаю.

Я кручу вилку в тарелке. — Мне нужно спросить отца, почему он хранил мою тайну. Не могу избавиться от мысли, что у него была какая-то причина, которую я ещё не вижу.

— Причина? — переспрашивает Рук. Я пожимаю плечами.

— Он никогда ничего не делает просто так.

— А причина не могла быть в том, что он хотел защитить своего ребёнка?

Я фыркаю и запихиваю в рот кусок хлеба. — Это совсем не в его стиле.

Губы Рука сжимаются в тонкую линию. Несколько минут мы едим молча.

— Тебе не обязательно возвращаться со мной, — говорю я. — Я могу попытаться найти лекарство без тебя.

Он качает головой. — Если едешь ты — еду и я.