– К тебе пришел. Мы тут с отцом в гостинице остановились. Захотелось тебя увидеть. Завтра он уедет домой, а я останусь. А это тебе, сладкоежка, – я вывалил рассованные по карманам шоколадки ей на одеяло.

– Тимур… – вздохнула она. – Ну зачем? Но спасибо, конечно.

Она собрала их и сложила на тумбочку. Посмотрела на меня. И я непроизвольно напрягся. Я не видел в полумраке её выражения, но почувствовал нутром – сейчас она скажет то, что мне не понравится. Под ребрами сразу зажгло. Ещё и пауза эта…

– Тимур… не надо было тебе приходить.

– Почему? – спросил я спокойно, хотя сердце бухало так, что в ушах стоял грохот.

– Тебя могли… могут увидеть. Это нехорошо.

– Да плевать. Пусть видят. Что тут такого?

– Ты не понимаешь, – вздохнула она.

– Ну так объясни.

– То, что между нами было… в пещере… это было просто…

– Это был инстинкт самосохранения, – зло напомнил я её же слова.

– Нет. Я не то хотела сказать. Я думала, нас никогда уже не найдут и отпустила тормоза, понимаешь? Но для меня это ненормально – вот так взять и переспать с мальчиком, едва его зная. Это нехорошо, неправильно, это… порочно. Тем более я здесь психолог, а ты… ну это все равно что учительница спуталась бы с учеником … понимаешь?

Я не отвечал, не мог. Горло перехватило как тисками. Спуталась?! С учеником? Переспала только от безысходности? Мне будто под дых вломили.

Она тронула меня за руку.

– Тимур, пусть то, что между нами было в пещере, там и останется. А ты… тебе лучше вернуться домой.

– Я тебе не нравлюсь? – спросил я. Вполне спокойно спросил, хотя внутри всего корежило от боли. Всё равно. Пусть уж договаривает до конца.

Я ещё крепился, но понимал – это ненадолго.

Она молчала.

– Говори! – потребовал я, чуть повысив голос.

И опять – ни слова. Как в рот воды набрала.

– Что, боишься сказать честно? Да ты не бойся, Марин. Я тебе ничего не сделаю. Мне просто надо знать правду. Ты просто скажи, что я тебе не нравлюсь и всё. И я уйду. Уеду. Скажи, что тебе на меня пофиг, что был бы с тобой в пещере кто другой, ты бы с ним свои тормоза отпустила. Так? Говори же! – начал заводиться я.

Марина опустила голову, и я вдруг понял, что она плачет. Беззвучно совсем. Только дыхание мелко дрожало.

Я тронул её за щеку – мокрая. Она тут же отвернула лицо, утерла ладонью слезы. Потом выдавила из себя:

– Пожалуйста, Тимур, давай просто всё забудем.

В груди билась и рвалась наружу ярость, мешала соображать, но зато она почти заглушала боль.

Я шумно, со злостью выдохнул. А потом рывком притянул Марину к себе, поборов слабое сопротивление, и снова впился в губы. Только теперь держал её затылок крепко, не давая больше отстраниться. И целовал исступленно, отчаянно. Она сжимала губы, но я не останавливался. Не мог остановиться.

Забудем? Да как я могу её забыть? Когда я каждую секунду только о ней и думаю.

А потом вдруг почувствовал, что она стала отвечать на поцелуй. Притом так, будто не уступила, а сама сорвалась. Обвила шею руками, запустила пальцы мне в волосы. Я задыхался, голова шла кругом, но никак не мог оторваться от неё.

Но тут у меня загудел сотовый в кармане ветровки. Я аж вздрогнул от неожиданности – отвык за месяц. Звонил отец, я сбросил. Снова повернулся к ней. С минуту мы смотрели с ней друг на друга, тяжело дыша. Потом я поднялся. Чёрт, перед глазами и правда плыло. Безумие какое-то.

– Я никуда не уеду. И ничего забывать не собираюсь. Я буду с тобой. А за свою репутацию не бойся, при других я трогать тебя не буду. Даже не прикоснусь.

Марина смотрела на меня снизу вверх и молчала. И это уже было совсем другое молчание…

31

Марина

На следующий день я вернулась в лагерь. Нина не соврала – все там на ушах стояли. Только уехала милиция, как нагрянула комиссия с проверкой. И шерстили каждый угол, отчего лагерь походил на растревоженный улей.

Сплетничали, что мать Алика отстранили от должности и что ему теперь никак не отвертеться. К тому же, у госпожи Рудковской, как только её положение покачнулось, сразу нашлись недоброжелатели. Я особо слухи не собирала, но Нина и без всяких вопросов приносила все последние вести с полей.

– Всё, допрыгался наш Алик. Это точно. Его уже закрыли в сизо и до суда не отпустят. У секретарши Павла Константиныча там знакомый какой-то есть, вот она и в курсе.

Я не злорадная вообще-то, но тут нисколько его не пожалела, наоборот, подумала: там ему самое место. Сволочь он всё-таки редкостная. Только всё же дико это как-то: смерть человека сошла ему с рук – условка не в счет, а за нас – вон как его прижали. Хотя не за нас, конечно, а за Тимура. Видать, отец у него и правда на многое способен. И директору наверняка он же устроил веселую жизнь.

Павел Константинович эти дни ходил злой и нервный и срывался на сотрудников за любой пустяк. Впрочем, со мной он разговаривал разве что устало, но без раздражения.

Зато великий и ужасный господин Шергин невзлюбил меня, по-моему, с первого взгляда.