На фоне упоротых фанатов в спортивках мы выглядели чинно и пристойно, как юные хористы. Только я свою физиономию отворачивал. Потому что не остыл ещё, а в такие моменты дикая решимость расхерачить всё вокруг написана у меня на лбу большими буквами.

– Блин, повезло нам, – со стоном выдохнул Гуня вслед отъезжавшему ментовскому бабону. Он нащупал в кармане пиджака сигареты, выбил себе одну из пачки, предложил остальным. Руки у Гуни ходуном ходили, он и закурить смог лишь с пятого раза.

– Кому ещё повезло – большой вопрос, – затягиваясь, хмыкнул Лёха Бондарь и покосился на меня.

– Это точно, – поддакнул ему Воропаев. – Я думал, Тим, ты его реально задушишь. Не остановишься. Аж жутко стало, если честно…

– Если ты такой пугливый, сиди дома, не гуляй, – равнодушно бросил я.

– Да чё ты, Тим, не заводись. Ты ж и правда в запале берега не видишь, что угодно можешь сделать… – забубнил Лёха. – Он просто за тебя испугался. И я тоже…

– Не пугайся, мамочка, я в порядке, – пресёк я его.

Ненавижу, когда мне такое говорят. Мне и матери хватало, которая вечно твердила: «Тимур, мне всё время страшно за тебя. Ты ведь не понимаешь, что хорошо, а что плохо, что можно, а что – нельзя. Ты попросту не осознаешь, что запрещено или опасно. Не знаешь границ, Тимур. Я всегда боялась за твоего отца. Он часто переходит черту дозволенного, но ты… Для тебя этой черты, похоже, вообще не существует».

Я и от неё-то отмахивался, грубил: «Не парь мне мозг всякой ересью».

А теперь ещё и пацаны взялись меня лечить.

Как же бесят эти причитания!

Ладно меня все другие в лицее считают неадекватом, если не конченным психом, но свои-то какого хрена?

А пошло всё с того случая, когда два дебила из одиннадцатого решили меня прессануть. Я тогда учился в седьмом классе и по росту едва обоим до груди доставал. И вот эти двое подвалили, преградив дорогу к школьному крыльцу.

– Для тебя, шкет, вход платный. Гони полтинник.

– В переход валите, попрошайки, – огрызнулся я. – Там нищеброды побираются.

Слово за слово – началась драка. Кругом столпился народ, обступив кольцом, и мы там втроём как на ринге в боях без правил. Одного я уделал так, что тот встать не мог. Лежал посреди школьного двора, корчился и скулил. Второй тоже выхватил своё. И это меня от него ещё оттащили. Я же настолько в раж вошёл, что не почувствовал даже, что мне переломали рёбра.

Пацаны потом вот так же гудели.

– У тебя такое лицо было! Такой взгляд, будто разорвешь их! Жуть. Но так им и надо! А то запарили уже всю школу трясти, деньги отбирать.

На школу мне вообще было плевать. Я чисто за себя бился. Свою неприкосновенность отстаивал. Собственные интересы защищал. Это я чужие границы не вижу, а мои-то – не дай бог кому нарушить.

***

Хоть никто из нас после стычки с фанатами не пострадал, пацаны сдулись и заторопились домой. Я тоже поехал к себе.

И как раз в холле столкнулся с отцом и Жанной. Оба были при параде – очевидно, куда-то собрались.

– Мы в театр опаздываем, – объяснил на ходу отец.

Жанна вцепилась в его локоть и явно напряглась. И тут я заметил на ней материн жемчуг. Протянул руку к её шее, поддел пальцем нить, вопросительно взглянул на отца.

– Это что?

– Мы опаздываем, – раздражённо повторил отец. – Позже поговорим.

Этим раздражением он себя и выдал. Он всегда такой – дёргается, злится – если его что-то нервирует.

Да ну нет, отмахнулся я. Не мог он отдать этой тупой курице то, что когда-то подарил матери. Наверное, просто купил такой же.

И всё же я поднялся в её комнату. Остановился на пороге на несколько секунд. В груди сразу заныло.

Я скривился: ну что за фигня опять. Ненавижу это. Ведь правда – год уже прошёл, даже полтора почти, а я до сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что матери больше нет. Не могу спокойно находиться в её комнате, не могу видеть её вещи…

Раньше я думал, что меня вообще ничем пронять невозможно. Чего уж, мать тоже так думала. Лечила меня: «Нельзя быть таким циником в твои годы».

Меня это адски бесило.

– Какой есть, – огрызался я.

А теперь вспоминаю и задыхаюсь.

Что странно – когда она умерла, я ничего особенного не испытал. Самому даже было дико. Говорил себе: мать ведь, должно же что-то, ну не знаю, шевельнуться, защемить внутри. Я же любил её. Тоня вон как убивалась, выла в голос. Отец запил с горя. А я не ощутил ничего, совсем ничего.

Потом решил, что, наверное, просто привык уже, что её как будто нет. Последнее время она почти не приходила в сознание. Да и на себя прежнюю не походила.

На прощании в ритуальном зале тоже стоял дубом. Какие-то чужие тётки вокруг рыдали. Один я, как последняя сволочь, изнемогал от скуки и ждал, когда вся эта заунывная тягомотина закончится.