В тот самый момент, когда санитарка оставила её одну, Соланж поднялась, сняла компресс с руки и осторожно вытащила иглу. Подтащила к окну стул для посетителей, забралась в оконную нишу, сняла детский ограничитель и открыла окно.

Санитарка вернулась слишком поздно. Она успела увидеть Соланж лишь за секунду до прыжка и услышала короткий испуганный крик, когда девушка полетела вниз.

• • •

По пути к дому в Хестре Ребекка заставляет себя не чувствовать ничего. Звонит в дверь, её проводят на кухню. Дагмар сидит за столом, лицо в крови — она разбила лбом стеклянную дверь. Ребекка подходит, обнимает её и чувствует, насколько тело подруги напряжено и оцепенело. Сорок минут уходит на то, чтобы пройти с ней через дом и добраться до машины. Дагмар сидит рядом с окровавленной бумажной салфеткой в руке, Ребекка пристёгивает её ремнём.

• • •

Вторая свеча догорает в маленькой уютной гостиной Дагмар с потёртыми кожаными диванами и переполненными книжными полками.

На столе лежат три фотоальбома.

Два часа ночи. Обе женщины пьяны. Ни одна не приняла прописанного успокоительного. Вместо этого они пили красное вино, курили прямо в комнате, разговаривали, плакали, обвиняли себя и друг друга, рассматривали фотографии и снова плакали.

— Я просто хочу умереть… и уйти к Соланж, — наверное, в сотый раз шепчет Дагмар.

— Знаю. Я сама об этом думала, но сказала себе нет… Поэтому, пожалуйста, дорогая, не делай этого. Ты мне нужна. Я останусь совсем одна.

— Не так, как Соланж, — отвечает Дагмар.

— Ты знаешь, она была и моей дочерью… не так, как твоей, но ближе к собственной дочери у меня уже никогда никого не будет, — говорит Ребекка и вытирает слёзы со щёк.

— Прости.

Сознание обеих всё ещё работает на пределе, и этой ночью остаётся обсудить главный вопрос: почему.

— Мы выясним, что всё это значит. Вот что будем делать, — говорит Ребекка. — Решено. Я не отступлю, пока не получу ответы… а если есть виновные, я вытащу их в лес и застрелю.

— Хорошо, я согласна… если потом мне можно будет умереть, — отвечает Дагмар.

— Давай так… Если после ответов, после психолога, после того, как дашь горю время, после антидепрессантов ты всё ещё будешь чувствовать то же самое… мне придётся принять твой выбор, если ты не сможешь иначе. Но я не скажу, что это нормально.

— Начнём с ответов.

Ранее тем же вечером в дверь позвонила мать Тууликки. Открыла Ребекка, кивнула и поблагодарила, когда женщина выразила соболезнования и попросила передать Дагмар.

— Как Тууликки? — спросила Ребекка.

— Я не видела её три месяца, но…

Ребекку пробрала дрожь, когда она поняла: Тууликки, должно быть, отперла входную дверь и просто ждала в темноте прихожей, пока Ребекка не уедет, а потом снова тихо вышла.

— Она живёт в Стокгольме?

— Да. Её же приняли в последний класс гимназии Кунгсхольмена… Такой ребёнок-одуванчик. Дома ей было трудно, я знаю, но всё складывалось хорошо… во многом благодаря Соланж, их дружбе, — рассказывала мать.

— Вы хорошо сказали, — улыбнулась Ребекка.

— Я не знаю, что делать, как сказать… Тууликки… про Соланж. Они были как сёстры… она сломается.

— Можно задать, наверное, странный вопрос? Вы знаете, что такое «Клоун и зеркало»?

— Подождите, знакомо, — сказала мать. — Это была игра, в которую девочки играли маленькими.

— Какая игра?

— Точно не помню… кажется, надо было заставлять друг друга делать глупости. Та, кто была зеркалом, обязана повторять за клоуном… и делать всё хуже и хуже.

Ребекка доливает вино и пересказывает слова матери Дагмар, одновременно думая о лице Тууликки в кровавых крапинах и тёмно-красных кончиках волос.

— Я помню эту игру, — говорит Дагмар. — Не знала, что она так называется… Они немного скрытничали, но ужасно веселились, это я помню.

— Это была та игра, когда они попробовали мой виски и их вырвало?

— Думаю, да.

Они говорят о «правде или действии» и испытаниях в соцсетях, которые порой принимают крайне разрушительные формы.

— Не знаю, как тебе, но теперь… задним числом мне кажется, что я видела страх. Соланж боялась, когда лежала в больнице.

— Она не хотела оставаться одна, — говорит Дагмар и снова начинает безудержно плакать.

Ребекка обнимает её, успокаивает и целует в макушку, шёпотом останавливает мучительные повторения о вине — о том, что дочь знала: если её оставят одну, она покончит с собой.

— Я тоже об этом думала. Я задержалась… но теперь мне кажется, что она боялась чего-то другого. Чего-то извне… чего-то, что казалось страшнее смерти.

• • •

До конца недели Дагмар и Ребекка на больничном. Сейчас они сидят за кухонным столом, каждая с чашкой кофе, и смотрят на телефон Соланж. Один угол разбит и крошится мелкими осколками стекла.

Больше года фоном у Соланж стояла забавная фотография с вечеринки, где они с Тууликки танцуют. Теперь фон заменён летним снимком «её мам».