– Тише, Тише, Эдгар, – успокаивает она меня и хватает за намертво стиснутые кулаки. Смелая моя девочка. Не боится меня. Знает, что я никогда не трону её и пальцем. В каком бы бешенстве ни пребывал. – Сядь, пожалуйста. Прошу. У меня есть антисептик. Сейчас я обработаю ранку, и мы поедем домой. Эдгар, пожалуйста.

Её голос действует, как обезболивающее. Я готов плыть на его волнах. Я ненавижу себя сейчас за то, что случилось. Вся эта грязь и мерзость. Рядом с моей чистой девочкой.

Я не умею просить прощения, но сейчас я забываю об этом.

– Прости меня, – говорю, присаживаясь назад, за столик. – Ты же простишь меня, Тая?

33. Тая

На миг мука искажает черты его лица. Так быстро, что я думаю: это привиделось мне, показалось. Но слова, что слетели с его губ, бьют в самое сердце. Он просит у меня прощения? Тот, кто говорил, что не умеет?

– Эдгар, ты не виноват, – хочу успокоить его. – Ерунда всё это.

Он прикасается пальцами к ранке на моей щеке. Щека горит нестерпимо после удара и царапины, но я стараюсь не морщиться.

– Это не ерунда. И я больше никому не позволю к тебе прикоснуться. Поверь.

– Я верю, – вкладываю в два слова как можно больше твёрдости. – Поехали домой. Я устала. А завтра консультация перед экзаменом.

Эдгар почти всю дорогу до дома молчит. Я пытаюсь разговорить его, но в ответ слышу только «да» и «нет». И губы – жёсткая линия. И черты его резкие, обострившиеся. Снова углы, о которые мне приходится биться.

И я решаю отступить. Дать ему время подумать. Мы поговорим. Дома. Там всегда проще. В гнезде, где нас трое, откровения получаются намного лучше, чем в салоне авто.

Я делаю это, как только за нами захлопывается входная дверь – прижимаю его к стене. Резко. В действиях моих нет ни нежности, ни девичьей скромности. Может, это даже несколько по-мужски. В другое время он бы увернулся с лёгкостью. Но в коридоре мало места, а неожиданность срабатывает на меня.

Наваливаюсь на него всем телом. У Эдгара бугрятся мышцы, и он готов к отпору.

– Тш-ш-ш, – успокаиваю я его, как змея ушёптывает жертву. – Посмотри мне в глаза, Эдгар.

В коридоре темно. Мы не включили свет. Но я вижу, чувствую его взгляд из-под ресниц. Провожу пальцами по щекам. По впалым линиям.

– Не закрывайся. Не отстраняйся. Поцелуй меня, – шепчу, вдавливаясь в его горячую грудь и бёдра.

Он замирает на миг. Становится каменным, а затем со стоном сдаётся, впивается в мои губы. Жадный, требовательный, неистовый, как стихийное бедствие.

Я рву его рубашку, не заботясь о последствиях. Слышу, как отлетают пуговицы.

– Возьми меня сейчас. Ты же хочешь, – командую и ощущаю нетерпеливые руки, что задирают лёгкое платье и оглаживают мои бёдра, сжимают ягодицы.

Одно движение – и порванные трусики летят в неизвестном направлении. Я расстегиваю ремень и вжикаю «молнией», выпуская на волю уже почти готовую к совокуплению плоть.

В том, что мы делаем, нет места чувственной неге. Это что-то такое яростное, сумасшедшее. Но я знаю: это позволит ему выплеснуть внутреннее напряжение и ярость. Ненависть к самому себе.

Не знаю почему, но я чувствую всё это и уверена, что не ошибаюсь. Там, в салоне машины, я понимала: он обдумывает, как быть дальше. И то, что я читала на его лице, меня не радовало.

Стоило мне промолчать, перетерпеть, подождать, пока рассосётся, он бы отдалился от меня на миллионы световых парсеков. И неизвестно, удалось бы мне отвоевать назад хотя бы немного оттаявшего Гинца.

Я не даю ему опомниться. Оплетаю руками шею и обвиваю ногами талию. Целую его в губы. Так сильно, что, наверное, делаю больно. Но, кажется, он сейчас не против боли. Я не готова, но не хочу медлить ни секунды. Иначе он опомнится и отшвырнёт меня, как паршивого котёнка.

– Помоги мне, – шепчу ему в губы и слепо пытаюсь найти его член.

Он помогает рукой. Направляет. И я насаживаюсь на него. Осторожно. Слишком велико трение от моей сухости. Это почти больно, но сейчас не до этого. Я двигаюсь вверх-вниз, ощущая его напряжённость. Он не хочет шевелиться. Сопротивляется, как может, но это ненадолго. Я начинаю разогреваться и влажнеть, а он, наконец-то сдавшись, меняется со мной местами. И вот уже я прижата к стене, а он толкается в меня бёдрами, пронзая, кажется, до самого естества.

Удовольствие, смешанное с болью. В этот раз я отдаюсь без остатка, чтобы удержать своего мужчину на краю и не дать ему упасть в яму, из которой можно, но сложно его будет вытащить.

Эдгар содрогается и прижимает меня к себе. Я целую его веки и в упрямый подбородок.

– Я сделал тебе больно.

Мотаю отрицательно головой. С балкона слышится взволнованный собачий лай.

– Надо выпустить Че.

– Подождёт ещё минуту, – Выдыхает Эдгар и проходится губами по моей шее. – Ты научилась командовать.

Я нехотя отпускаю его и встаю на ноги. Оправляю платье.